Корова вздохнула, обдала Ивана теплым утробным духом, отрыгнула жвачку и стала жевать. Иван обернулся к Гришке.
— Это она тебя за траву благодарила. И поросенку вынесли? — спросил он, кивнув на закуток.
— Ага. Я крапивы нынче много нарвал, порубил ее меленько, смешал с вареной картошкой, растолок.
— Молодец, — похвалил сына Иван, прислушиваясь, как, причмокивая и похрюкивая, ест поросенок. — Корову поил?
— Ага.
— Когда же ты успел?
Гришка в ответ только плечом двинул, сам, мол, не знаю, как получилось. А самому приятно, что отец доволен им.
— И стишок выучил?
— Не совсем… — признался Гришка. — Он трудный какой-то…
— Ты на ночь еще несколько раз повтори его, а потом утром встань пораньше — и снова. Запомнишь, — посоветовал Иван. — Я так делал. Натощак оно лучше запоминается. Ну, пойдем, что ли?.. Как мать?
— Да так же, — сказал Гришка. — Там дядя Гаврюшка…
— Гаврил пришел? Што ж ты молчал? — И Иван заторопился в хату. Увидел брата, обрадовался, протянул руку: — Пришел и молчит, а я там, в сарае, сижу…
— С коровой прощаешься? — засмеялся Гаврюшка. Высокий, кудрявый красавец, он смотрел на низкорослого Ивана немного снисходительно. — Да продай ты ее к черту — и забот знать не будешь. Я ж вот живу без нее, и ничего, не сдох.
— Сравнил! У тебя семья вдвое меньше, а зарплата чуть побольше… Есть разница?
— Да их, денег, сколько ни дай — все одно мало. Привыкнешь, приспособишься — так же и будешь жить.
— Аж с лица изменился, — подала голос мать, прислушиваясь к разговору сыновей. — Ну, што ж теперь делать, раз такое вышло?.. Может, и правда, отвел бы ты ее? А то как придут да еще вместе с коровой и самого упекут за непослушание.
— Да ну! — отмахнулся Иван. — Раскулачивать, думаете, будут меня? — он усмехнулся. — Подержу пока, а там, как слепой сказал: увидим. Как люди, так и мы. Неботов прав: сбыть легко, нажить потом трудно будет. Вы лучче соберите на стол, повечеряем вместе. — И он открыл нижнюю дверцу посудного шкафа, полез в дальний угол. — Тут у меня где-то была, если Гришка не наткнулся, — пошутил Иван.
— Она мне и даром не нужна, — сказал Гришка всерьез, хотя видел, что отец шутит.
— Дак тебе и папиросы не нужны, а близко не клади…
— Один раз взял… — смутился Гришка. — Себе, что ли?..
Иван достал поллитру, огладил ее ладонью, вытер невидимую пыль, поставил на стол.
— Не надо, — запротестовал Гаврюшка. — Поздно уже, мне идти пора. Я пришел по делу, побалакать…
— Вот и побалакаем, — перебил его Иван. — Ма, давайте побыстрее. Я тоже штось проголодался.
— В гостях был и голодный пришел? — отозвалась мать.
— Да в каких там гостях. У Неботова просидел… — Кивнул брату: — Давай, давай, поближе подвигай свой стул, чего ты как и не дома вроде?..
— Дак… — Гаврюшка хотел как-то возразить, но не нашелся, подсел к столу, смотрел, как Иван разливал водку.
Выпили. Хрустя соленым огурцом, Иван спросил:
— Что там приключилось? Рассказывай. Ешь и рассказывай.
Но Гаврюшка, напротив, перестал есть, положил вилку на край тарелки, выпрямился.
— Да тут и рассказывать нечего… — И он, почувствовав себя почему-то неловко, оглянулся на мать. — Долю пришел просить… Отцовщину… — сказал и засмеялся, чтобы не приняли его шутку всерьез. Однако Иван насторожился, Гаврюшкины слова задели его за больное. Всю жизнь он чувствует себя как бы в долгу перед братьями: он остался на старом дворе, на всем готовом, а они ушли ни с чем. Хотя с тех пор Иван и хату перестроил (старая совсем была дряхлой), и сарай, и корова уже, наверное, пятая после отцовской, а все-таки скребло на душе, ждал, что где-то когда-то у кого-то прорвется обида, кто-то предъявит ему счет, если не счет, то, по крайней мере, упрекнет его. И вот, похоже, тот момент наступил. Иван напрягся внутренне, но вида не подал, как можно беспечнее сказал:
— О, что же ты так долго терпел? Опоздал, брат: ничего отцовского уже и не осталось. — Взглянул на мать: — Окромя бабки… Забирай ее, што ли.
И все-таки, как он не подхихикивал каждому своему слову, а получилось грубо, неловко, и он снова схватил бутылку, стал разливать водку, горлышко предательски затрезвонило о краешек стакана — рука дрожала.
Мать при последних словах Ивана вздрогнула, взглянула на одного, на другого и сразу сникла, заперебирала растерянно концы платочка на груди. «Шутють они или усурьез?..» — думала она, не зная, как ей быть, что говорить.
Гаврюшка колупнул присохший к клеенке кусочек хлеба, поднял голову и скорее матери, чем Ивану, сказал громко:
— Строиться надумал. Пришел… посоветоваться, ну и помочи попросить… Цеглу надо делать, а соломы негде взять. Кинулся в колхоз — не получилось. Такая ценность стала эта солома — ни за какие деньги. Оказывается, это теперь основной корм, — он посмотрел на Ивана.
Иван отмяк, расслабился, проговорил:
— Готовую купить бы у кого… Или кирпича на заводе попытать?
