— Лучче в колхоз — там хоть польза от нее будет: доить будут, приплод даст. Корова хорошая, удоистая. Жалко.
Иван развел руками: жалко, а что сделаешь?.. Пошел продолжать начатое — убирать хлам, оставшийся от клуни.
Ровно две недели еще продержал Иван корову и в последний день отведенного ему срока после обеда повел ее в колхоз. Подоили, покормили последний раз, Иван накинул ей на рога налыгач и сам молча пошел вперед. Корова послушно последовала за ним. Вывел из сарая, поднял голову, а на крыльце вся семья. Мать вытирает кончиком платка глаза. Генька тоже вышла, кутается в теплый платок, смотрит грустно на корову — прощается. Зинка вцепилась ручонками в перила, выглядывает сквозь фигурные дощечки. Гришка стоял на нижней ступеньке, виновато поглядывал то на отца, то на корову.
— Ну, чего выстроились, как на параде? — заворчал на них Иван.
Ему никто не ответил.
— Прощай, Маня, прощевай, кормилица наша… — всхлипнула Романовна.
Корова услышала свое имя, оглянулась на голос, замычала.
— Ну, еще чего… — сердился Иван. — Не вздумайте голосить на всю улицу.
Гришка подошел, погладил корову.
— Па, и я с тобой?..
— Не надо. Ворота закрой.
Иван вел корову через поле не спеша, отпустив длинную веревку — давал ей волю, и она паслась — щипала сочную траву в придорожной канаве. Если она задерживалась, Иван не понукал ее, стоял, раздумчиво курил, ждал. Выщипав вкусный островок, корова подходила к Ивану, и он шел дальше, пока она снова не находила что-то вкусное для себя. Последний раз она подошла к нему вплотную, он потрепал ее за мягкую шею. В ответ на ласку она положила голову ему на плечо, лизнула в щеку, будто сказала что-то на ухо.
— Што ж ты травишь мне душу, Машка? Неужели ты все понимаешь? — Помолчал. — Ну, а што я сделаю?.. — И он пошел дальше, нагнув голову. Корова плелась за ним.
Возле коровника в проволочном загоне беспокойно мычали уже сданные коровы. Приемщик осмотрел Иванову Машку, похлопал с удовольствием по холке, похвалил:
— Хороша скотинка! Не жалко?
— Нет, — быстро ответил Иван. — У меня ж их в сарае ишо штук десять стоит!
Приемщик только посмотрел на Ивана и ничего не сказал, понял состояние того, кликнул скотника:
— Эй, Семен, иди возьми корову.
Прибежал низенький, кривоногий, с помятым лицом выпивоха Семен, отобрал у Ивана конец веревки, заорал на корову, будто она ему уже успела сто раз надоесть:
— Ну, пошла, мать твою!.. — И хлестанул ее веревкой по широкому заду, оставив на нем темную полосу. Иван не выдержал, подскочил к скотнику, схватил его за шиворот, замахнулся тяжелым кулаком, но не ударил, а только сказал:
— Ты как, гад, обращаешься со скотиной? Это же корова! Она же доится, она же стельная!..
Подбежал приемщик:
— Гражданин!.. Гражданин!.. Успокойтесь… — И к Семену: — А ты повежливей. Нельзя же так, в самом деле. Пойдемте в контору, гражданин, оформим документы.
В конторе Ивану дали справку, по которой он имел право получить в банке деньги. Он даже не посмотрел — сколько, сунул в карман, вышел на волю. Оглянулся на скотный двор, Машка стояла у самой изгороди. Подняв голову и навострив уши, она высматривала Ивана, не веря, что он мог так предательски бросить ее…
— Эх, жизня… — выругался Иван и быстро скрылся за угол, пока его не увидела корова.
Поросенка он потихоньку додержал до осени и потом зарезал без особого торжества и огласки.
Отрезанные низы колхоз так и не взял. Внутри поселка узкая полоска земли вдоль извилистого ручья была неудобна для обработки: трактор туда не загонишь, а лошадей в колхозе не было. Так и остались на весь сезон незасеянными самые лучшие куски огородов, заросли буйным бурьяном. Правда, не у всех, кто был посмелее, тот вскопал бывшие свои отрезки и вырастил на них помидоры, капусту, огурцы. Иван же не решился на такой шаг — побоялся вступить в конфликт с местными властями, тем более что у него в сарае тогда еще похрюкивал незаконный поросенок. Да и нужды большой не было: выросли помидоры и на грядке, которую он вскопал на месте бывшей клуни. И устал он от всего этого, охота что-либо делать притупилась, как у больного. Если бы не семья, не больная жена, так пропади они пропадом — и хозяйство все, и огород…
Тем не менее маялся Иван первое время без животных, не знал куда руки приложить. Особенно когда после ночи на двое суток сменялся. В первый день теперь, как и Саня Непорожний, Иван отсыпался, а на второй — слонялся по двору, ломал в сарае закутки, убирал что-то, прибирал…
— Сходил бы на станцию, — просила его мать, желая занять его чем-нибудь. — Купи в магазине молока, хлеба.
— А мое это дело? — огрызался Иван сердито.
— Ну а чье же? Та больна, я стара, дети малы…
— Гришка уже большой — сбегает.
— Дак чем так маяться, сходил бы, развеялся. А ребенок уроки поучил бы.
Брал сумку Иван, шел «на промысел». Приходил злой: в очередях настоялся, продавщица обхамила, — не нравилось ему все это.
