— Кирпич частникам не продают. Это всё как-то воруют или ворованное покупают. Вляпаешься, потом до конца жизни не отмоешься. — Помолчал. — А готовую цеглу? Где ты ее видел? Это если у кого старый сарай на снос купить… Труху покупать — только деньги тратить. А так бы постепенно наделал бы сам, оно и дешевше вышло б.
— Это, конечно, дешевше, — согласился Иван, — тольки где ж ты возьмешь соломы?
— Дак вот я и пришел к тебе с этой жалобой. Может, клуню… продашь?..
— Клуню? — Иван легко откинулся назад, будто груз какой сбросил с плеч. — А што? Теперь она на кой мне?.. То корм там хранил, а теперь… Коров же все равно ликвидируют.
— Да я думал… — начал Гаврюшка. — Сено можно и на дворе держать. Накрыл сверху, и будет стоять… Как у людей. А если что-то ценное — можно на чердак спрятать…
— Было б што, а то найдем, как схоронить. Ладно, договорились: забирай клуню. Там, кстати, и стропила ишо хорошие, сгодятся на хату. И фундамент каменный… Тоже ж надо?
— Дак надо…
— Ну, вот. Останется тебе тольки цеглы наделать да черепицы купить. — Иван поднял свой стакан, кивнул Гаврюшке: — Давай… Штоб цегла крепкой получилась.
Гаврюшка взял стакан, но пить не торопился.
— Чего греешь ее в руке? Давай, давай!
— Про цену не договорились… — напомнил Гаврюшка. — Ты не сказал, сколько возьмешь за клуню…
— Что? — Иван собрал на лбу все морщинки в одну кучу. — То уже ты, братуха, забалакал как-то не туда. — Иван хекнул, закрутил головой удивленно, выпил. Закусывая, он не переставал укоризненно мычать. — Придумал! Ну, придумал! Забирай клуню, и все. Ясно? Ото тебе и будет твоя доля от отцовщины. Понял? Ты ж за долей пришел?
— Насчет доли я пошутил…
— Ну, и я тоже пошутил. А клуню забирай. Там в самом деле и лес хороший, и камня в фундаменте много.
— Спасибо, — сказал Гаврюшка.
— Не за што. Пей давай.
Встрепенулась Романовна, подошла к столу.
— Ну, што же вы не едите? Яишня уже простыла. Иван, угощай гостя и сам ешь.
— Да какой он гость? — возразил Иван. — Он, как и я, у себя дома. — И тут же подвинул брату сковородку: — Давай, Гаврюш, бери. А то и правда — еще голодным уйдешь. И посуду опорожняй.
Гаврюшка выпил, закусил, повеселел. Обернулся к двери в спальню, сказал громко:
— А Геня как, не против?
— Не против, не против, — отозвалась та весело. — Только — как же ты будешь цеглу делать? Липочку в замес не загонишь…
— Попробую. — И добавил: — Она вроде начинает уже приручаться.
— Ниче, ниче, — вступила в разговор мать. — Начинай с богом, гуртом поможем. Родню всю покличем: братьев, сестер — вон их сколько!
— Да то так, лиха беда — начало, — согласилась Генька. — А план уже дали? Где строиться будете?
— Новую улицу прорезали, Заводская называется. От кирпичного завода к путям идет. Как раз на границе между поселками.
— Она ж не хотела в «деревню»?
— А какая разница? Главное — там близко к остановке: пять минут, и уже ты у семафора.
— Близко — это хорошо, — сказал Иван. — А то как настанет осень, пока дойдешь до рабочего по грязи, все ноги повыкручиваешь. И обуви не напасешься. Близко к поезду — это хорошо.
Вскоре Гаврюшка засобирался домой, Иван тоже поднялся, пошел его проводить. Романовна облегченно вздохнула, перекрестилась, стала убирать со стола.
— А вы почему вздыхаете? — спросила Генька. — Думали, наверно, что Иван заупрямится, и они разругаются?
— Не дай бог… Боюсь я этого… Разладу.
— Все про Ивана думают, что он жадный, прижимистый. Куркулем обзывают. А он добрый…
— Добрый, я знаю. Тольки он и вспылить может. Он ведь, как кипяток. Если што не по его — тут же вспыхнет.
— Кипяток, — согласилась Генька. — Но не жадный.
— Нет, не жадный. Он хозяйственный.
Через неделю в Ивановом дворе пыль столбом: раскрывают клуню. Солома старая, пыли в ней — хоть маску надевай. Но для самана другой и не надо — новая солома хороша, когда замес вымешивают лошадьми. А тут вся надежда на баб, лежалая солома мягче, не будет ноги ранить.
Увезли солому на машине. На другой день разобрали стропила: лес хорошо сохранился — сухой, звонкий. Гаврюшка доволен, он на него и не рассчитывал, а теперь — вроде находки. И фундамент — тоже: три самосвала камня набралось.
Пока разбирали да увозили клуню, некогда было голову поднять, а утром вышел Иван на крыльцо, смотрит: дико как-то во дворе стало, голо без клуни и светло, далеко видно — на другую улицу через огороды и даже дальше, аж до самой Куциярской остановки. Невольно стал оправлять рубаху, будто на него смотрят отовсюду. «Во! — удивился он. — С бугра весь двор как на ладони, хоть загораживайся».
