Сергей Павлович принялся читать. Водил по тексту пальцем, бурчал над какой-нибудь строкой; из кармана достал обыкновенный карандаш, принялся подчеркивать, разбираться, разделять и выделять восклицательным знаком. И всё у нас на глазах. Закончив деконструкцию текста, он в полном смущении заявил:
— Это весьма прогрессивно…
— И только? — на моем лице изобразилась усмешка, будто я недоволен оценкой.
— У, что вы! Всё прекрасно. Это звучит… свежо? Да, Татьяна?
Секретарша охотно закивала.
— Вы, Андрей Григорьевич, сами это придумали? Или достали из периодики?
— Речь о журналах? Нет, хотя почитываю.
— Стало интересно, что вы любите читать.
— Я много люблю читать, я из того поколения, что предпочитает чтение в самых разных видах, не то, что было раньше.
— То есть? — уставился на меня писатель.
Упс! Советскому писателю неизвестны всякие комиксы и фанфики. Я посмотрел на люстру, пытаясь раскопать чистом хрустале скорый ответ.
— Мне нравятся радиоспектакли, к примеру.
— Уши любят слушать, это так.
— Но в целом, Сергей Павлович, я предпочитаю фантастическую литературу. В бумаге, в виде обыкновенных книг.
— Хах! Довольно-таки ожидаемо, если посмотреть на ваши инициативы. И кто кого? Азимов или Шекли?
— Брэдбери, вне всякого сомнения, — твердо заявил я.
Приподнятая бровь писателя говорила мне, что выбор ему не очень понравился.
— Брэдбери, конечно же, высота, но “Марсианские хроники”…
— О нет, я предпочитаю именно малую прозу.
На самом деле в домашней библиотеке Озёровых больше всего Брэдбери. Особняком на полке стоит книга “Фантастика ГДР”, к которой следовало бы прикоснуться разок. Беда в том, что мой заказ литературы, ещё мартовского периода, до сих пор не исполнен. Я не любитель напоминать взрослым людям о своей просьбе, но Григорий Максимович, наверное, банально забил на просьбу. Или забыл.
По-видимому нужно самому потопать ножками в книжный магазин.
— Творчество американского писателя, пусть и прогрессивного, не отягощено большими идеями. В отличие от тех, кого я назвал.
“Ой душнила, ой душнила”, — подумалось в моей голове.
— Но вы мне нравитесь, Андрей. Можно по имени?
— Можно.
— Вы определенно мне нравитесь, и это не лизоблюдство. Я буду только счастлив, если молодые комсомольцы, юные коммунисты обретут экологический голос, убедят остальной мир в гибельности пути.
Татьяна аккуратно пила чай, вслушиваясь в наш разговор. Я придвинул к ней поближе тарелку с пирожками, чем заставил её широко улыбнуться.
— Сергей Павлович, вы сейчас сказали, что мы следуем по гибельному пути. Можно подробнее?
— А это как-то поможет вашей инициативе? — спросил он, передавая обратно бумаги с докладом. Я жестом показал, что их можно оставить себе.
— Да, определенно. Мне нравится прогнозирование. В СССР ведь всегда пытались прогнозировать вплоть до мелочей, не так ли?
— Так-то оно так, но получается ли это прогнозирование… Большой вопрос.
— Ну, статистические данные показывают, что почти всё получается, — из меня попер сарказм.
— Да ну, бросьте вы. Знаю, что говорю сейчас крамолу, но ведь вам виднее, что всё не совсем так. Зеркало кривое, понимаете, о чем я?
— Конечно, Сергей Павлович. Оно очень кривое, нужно заметить. Но это, во-первых, не повод сдаваться. Нужно пробовать меняться. Перемены — это хорошо. Я понял это слишком поздно, к сожалению. Когда уже мало что можно изменить… — тут я понял, что сравнением нынешней жизни с прошлой улетел снова в свой мир. — Во-вторых, следует прислушиваться к экспертному мнению, к людям, которые специализируются на своей проблематике. От этого советскому обществу, я уверен, будет только лучше. В-третьих, я хорошо сведущ в агитационно-пропагандистской работе, но точно не в экологии. Хотя и нашел в себе интерес. Представляете? В последние месяцы увлекся проблемами экологии.
— А откуда корень интереса? — поинтересовался писатель. — Вы что-то прочитали?
Мне пришлось быстро напрячь память, чтобы вспомнить хоть что-нибудь из советской литературы, минимально близкой к экологии. В сознании хлестала вода, целый поток необузданной воды, сметающий деревни и поселки… Точно!
— В начале года один товарищ подкинул почитать Распутина, — сказал я. — Прощание с Матёрой. Я не впечатлен работой писателя, но смог извлечь из текста философскую идею. Что-то вроде озарения случилось.
— И какая же это философская идея? Поделитесь с нами?
— Что в борьбе за господство над природой мы теряем в себе человеческое, — постучал пальцем по столу для усиления акцента. — Теряем. Себя. Человека.
— Ну ничего себе, — Залыгин охнул, выпил весь чай и просил ещё свежую чашку. — Поразительная молодежь. Хорошо, убедительно звучит. Хватит мне вас допрашивать. Говорите, чем я могу помочь.
И я стал излагать свою просьбу.