Залыгин знаком с другими экологами, вероятно, что они помогут ему собрать весь пул проблем, которые способны опрокинуть наш мир. Даже если их взгляды окажутся слишком паническими, даже если они будут слишком крикливыми, всё равно это конкретная помощь моим мозгам. Я стою двумя ногами на 2028-м: в мое время только долбоящеры вроде антипрививочников кричали про отсутствие изменения климата. Ну да, нет никаких изменений, поэтому мне пришлось лететь на эвакуационном самолете МЧС из Турции, которая полыхала от жары, и поэтому в Нови-Саде январским днем ходил в футболке и шортах. Мороз? Не, не слышал.
— Андрей, я сейчас полистал ещё раз ваш доклад, а именно перечитал раздел с тремя предложениями, и скажу вам вот что — надо брать! — Сергей Павлович даже не смотрел на меня, пил чай и водил пальцем по бумаге. — Что же, мне надо поднять материалы, выяснить, какие возможности имеются в доступе прямо сейчас. Может быть, попробовать перекрыть проспект Калинина на день-два… Виктор Васильевич разозлится, заругается сильно.
— Вы про Гришина? — уточнил я. — Первого секретаря московского горкома?
— Да-да, Андрей, именно про него. Но как изменить отношение к природе, если не конкретным действием? Жизнь тревожится, не смерть тревожит. Как её прожить по-человечески? Надо пробовать. Точно говорю, надо предложить это дело товарищам в ЦК КПСС.
— Спасибо, Сергей Павлович. А по поводу просьбы по угрозам будущему?
Писатель провел пальцами по седым волосам.
— Мне не очень нравится ваша просьба, вот именно эта просьба. Я не знаю, почему.
Татьяна добавила в качестве смягчающего средства: “Здесь имеется в виду не апокалиптический сценарий, а что-то реальное, что-то существующее сейчас, но что возможно изменить своими силами, нынешними поколениями”
— Да… А то я подумал, спрашивать ли у своих коллег про апокалипсис и конец света, — Залыгин слабо посмеялся. — Но спрошу, ребята, спрошу. Наверное, нам пора завершать разговор. Крепко зажали мой ум своими просьбами, со всех сторон обложили. Чудесно провели диалог. Буду просить ещё. Какие всё-таки у нас есть прогрессивные молодые коммунисты.
Я кивал головой, затем попрощался, крепко пожав руку Залыгину. Мы вышли из ЦДЛ, добрались до «Баррикадной». Татьяна, поблагодарив за приглашение остаться, уехала к себе домой, но перед самым отъездом снова раскраснелась: “Сидела с начальником за ужином, как неприлично…” Но меня забеспокоило не это.
Последняя реакция у писателя получилась травматичной и для моего сердца. Он, Сергей Павлович, говоря о кризисе, о необходимости срочных действий для природы, всё же искренне убежден в том, что плохое не случится. Только вот мои легкие вдохнули ядерной смерти, этот удушающий черный ужас гибели всего живого.
Залыгин не верит в Апокалипсис. Я же в нём побывал.
К столу подали тушеную рыбу. Я съёжился от неудовольствия.
У Виктории Револиевны тут же реакция: “Андрюша, а ты чего? Разлюбил свое любимое блюдо?”
— Нет-нет, всё хорошо, — соврал я как можно скорее.
Мне стало ещё хуже от одной только мысли, что Андрей Иванович это ел. Пытаясь не спугнуть “маменьку” и несчастную Римму, которая весь день сидела на кухне словно в осажденной крепости, нарезая, варя и выпекая что-то сладкое, я сделал дрожащую улыбку и вкусил рыбку.
Ох, спасите меня. Сейчас наблюю до потолка.
— А рыба-то с лучком, всё, как наш Григорий Максимович любит, — Виктория Револиевна поднесла хрустальный бокал с шампанским к бокалу Лиры. — Ну, друзья и родственники Озёровы, предлагаю тост!
— Разве тост не должен делать отец семьи? — удивилась Лира.
— И то верно, — Григорий Максимович грузно встал, сбросив с себя салфетку. — Дорогие молодожены! Как прекрасно, что сбылась наша мечта — вы поженились. Ты, Лирочка, всегда была нашим членом семьи. В нашей квартире тебе всегда были рады. И вот, когда вы наконец-то разобрались со своими чувствами…
— Ну хватит, Гриша… — покрасневшая Виктория Револиевна аккуратно погладила его по руке.
— Нет, а что? Я разве не прав?
— Прав, прав конечно же, но сейчас у нас праздник, Гришенька.
— Да. Верно. Лишнее выдал. В общем, мы вас любим. И тебя, Андрей, и тебя, дорогая Лира. Будьте настоящей, крепкой советской семьей. Ура!
— Ура! — взвизгнула на радостях Виктория Револиевна.
Чокнулись. Пытаясь избавиться от отвращения не то к рыбе, не то к ужасному тосту от Григория Максимовича, я сделал два глотка шампанского. И всё это под пристальным вниманием старших Озёровых.
Обещали позвать бабушку со стороны Виктории Револиевны, но она в итоге предпочла остаться у себя в деревне. Её было за девяносто, и ездить даже в соседнюю Москву было делом чрезвычайно сложным. Из тактичности никто не спросил у Лиры, будет ли она приглашать своих родственников на семейный ужин. Все всё прекрасно понимали. Григорий Максимович ещё утром в своем кабинете сказал мне:
— Её отец один из самых важных людей в государстве. Знакомство с ним не помешало бы.
— А тебе обязательно заниматься налаживанием связей с ним? — спросил я без обиняков.
Григорий Максимович нахмурился.