Настоящий дом моей жены – Западная Европа, совсем не СССР, пусть даже с таким роскошным номенклатурным шиком. Париж, Рим, Лондон… Всё предсказуемо, всё по стандартному чек-листу богатых и успешных из мира советской элиты. Интересно, как Лира там поживает в своем Берлине? Надеюсь, сидит довольная. Куда уж ей до меня и моих проблем.
Интересная мне жена попалась. Я в беде, а она за границей. Не созвониться, не списаться по-быстрому; нет ни Телеги, ни Ватс Апа, ни даже простого е-мейл. Быть может, если бы сейчас имел возможность высказаться, поговорить о случившемся, то она своим дружеским молчанием и вниманием усмирила бы во мне гнев и страх.
Гневно потому, что вместо ожидаемой должности в ЦК КПСС мне подсунули Афганистан. Страх прежде всего за будущее, которое теперь туманно. Военные командировки редко заканчиваются в положенный срок. Сколько моих дальнородственных дядек застряли на западе в двадцатых годах?
Я вновь впал в размышления о том, почему мне захотелось признаться ей в попаданчестве. Шаг был необязательным и очень рискованным. Однако слова всё же сказаны, я их произнес. Лира, как женщина чудаковатая по своей природе, быстро переменила отношение к моему признанию: от сомнения и иронии к стойкой вере в реальность сказанного. Нужна ли людям отдушина в сложную минуту, или же он сам должен перетерпеть, смириться, обкатать переживание в своей голове, я точного ответа не знал. Выбрал я всё же Лиру, лежащую в ванне с маленькой сигареткой, в пене и с душным розовым маслом.
Вечером я пожарил себе картошку. Никогда раньше не готовил – либо получал от мамы, либо заедал голод в ближайшей забегаловке. Картофель отмыл и порезал на четыре части, помазал маслом и обильно засыпал солью. Через полчаса вытащил из духовки.
“А почему кожура на месте? – задал себе идиотский вопрос. – Вот я клоун, её же почистить ножом следовало”
Сожрав всё съестное, отправился на кровать, где голос диктора из программы “Время” медленно погасло сознание. Сон вышел грязным: огромное и круглое лицо Лигачева, с сединой и в очках, назидательно искало в моем поведении измену. “Ты, похоже, не коммунист”, говорил он, обращаясь не ко мне, а к первому секретарю комсомола. Мишин молча поддакивал. За дверью стояли милиционеры в синей форме – у каждого рука на кобуре. Они улыбались и периодически спрашивали:
– Ну, пора арестовать?
– Нет ещё… – отмахивался от них Лигачев.
– Ну хорошо.
И снова вопрос, и снова ответ. Мишин оправдывался за себя и комсомол:
– Должно быть, во всём проблема с выездными визами. Зря мы выдали ему разрешение. Кадровый вопрос – сложная штука. Мне досталась кадровая работа после Пастухова, сами понимаете. Где-то пропустили, когда-то закрыли глаза на явные политические ошибки.
– Ты спасовал, Максимыч, – платочком Лигачев протирал линзы очков. – Понимаешь, на носу перестройка, а у тебя какой-то ревизионист в Центральном комитете. Идеологическая борьба с каждым годом обостряется, а у нас комсомол расклеился. Ты сибиряк или кто, Максимыч? Это нормально по-твоему? Как раз буржуазная идеологическая пропаганда нацелена на размывание социализма, порождение индивидуализма в рабочем классе. А у тебя этот Озёров – самый настоящий индивидуалист. И жена его, черт бы её побрал… Если б не отец.
– Нет, конечно, я считаю положение совершенно опасным.
– И ведь Андрей ответственный секретарь за агитационно-пропагандистскую работу. Куда смотрел курирующий отдел в ЦК? Кошмар, товарищи. Максимыч, ожидай оргвыводы.
– Прошу, поймите правильно…
В дверь забежали люди в форме, опрокинув милиционеров. Козырнув Лигачеву, они шлепнули на стол бумагой.
– Распишитесь, товарищ Озёров.
– Что это? – пытался промямлить я.
На бумаге крупными красными буквами значилось: 'В Афганистан — срочно и безотлагательно”
– Тут какая-то ошибка, я ж ведь на ОБЖ автомат собрать и разобрать не смог.
– Он ещё автомат собрать и разобрать не может! – очки Лигачева сверкнули бликом.
Военные удостоверили, что всему научат и всё объяснят. Вцепившись в плечи, они потащили меня по полу куда-то в темноту.
Воскресное утро началось с телефонного звонка. Глаза кое-как раскрылись, показался хмурый серый потолок. Звонили беспрерывно, минут десять точно. Устав от трезвонящего шума, я поднял трубку:
– Да?
– Алло? Здравствуйте… Это Озёровы беспокоят, – Виктория Револиевна не узнала мой голос. – Можете позвать Андрея? Пожалуйста, очень срочно.
– Это я.
– Господи, это ты! Как же рада слышать тебя. Андрюша, почему ты у Лиры?
– Мама, ты забыла, что мы женаты? – отсутствие четкой сепарации от родителей многое говорило об Андрее Ивановиче. Если удастся вернуться в Москву-28, то обязательно займусь вопросом переезда в съемную комнату. На однушку денег вряд ли хватит, даже если за пределами МКАД, а вот нормальную комнату снять удастся. Лучше так, чем продлевать домашнее детство.
– Да какое там. Андрей! Мы всё узнали. Как ты мог от нас такое скрыть?
Я онемел от внезапности. Где мой дневник? Я же взял его с собой.
– Алло? Андрюша, ты тут?
– О чем ты? – спросил я аккуратно.