– Как о чем? Ты издеваешься надо мной! Тебя направили в Афганистан, это правда?
Выдохнул с облегчением. Как гора с плеч. Потянулся к прикроватнойтумбе – через открытую створку показался дневник.
– Да.
– Почему ты нам не рассказал?
– Я собирался сказать, но отправка только 14 августа, ещё есть время. Впрочем, вы уже узнали.
– Андрей! Немедленно приезжай к нам. Такие вопросы относятся к семейным.
Чрезмерное давление Виктории Револиевны напрягало. Хотелось бросить трубку. Мягко выдохнув, я сказал:
– Зачем? В понедельник буду.
– Немедленно домой. Как можно скрывать от нас такое? Григорий Максимович на заводе, но ему уже всё известно.
– Отлично. Значит, меня будут пропесочивать с двух сторон?
– Прекрати. Никто не будет пропесочивать. Но поговорить-то надо, Андрюша! Ты же поедешь в Афганистан. Кстати, к нам заглянул твой товарищ Сергей.
– Курочка, что ли? А чего он приехал к вам?
– Ан-дрю-ша! Вы-хо-ди! – из трубки донесся крик, словно издалека.
Я приложил трубку к груди. Ехать мне совсем не хотелось, но Курочка хотя бы обеспечит прикрытие от излишнего давления. Понять бы ещё, какую позицию об Афганистане заняли родители Андрея Ивановича. Составить предположение просто.
Отец, скорее всего, строго за. А мать строго против. У Григория Максимовича отношение к армии исключительно позитивное, к тому же ему нравится поднимать тему “взросления юношей в Вооруженных силах Советского Союза”. Будто повзрослеть можно только в армии, ведь в других институтах повзрослеть нельзя, ну конечно.
Однако директору завода уж точно должно быть известно, что в Афганистане не только пылью дышат.
— Андрюша, послушай меня. Отец уже едет домой. Здесь и Сережа сидит, ждёт тебя. Приезжай, обсудим.
Я молчал.
— Мне отправить машину? — голос Виктории Револиевны был полон женской надежды.
— Откуда у тебя машина? Отец же на заводе, значит служебка занята.
— А я уже созвонилась с Леонидом. Спасибо Татьяне, эта милая девушка поделилась со мной номером. Он готов выехать с минуты на минуту.
Какой стыд. Я совсем перестал его навещать в больнице, и теперь из разговора выясняется, что он уже выписан. Что ещё хуже, так это потребительское отношение Виктории Револиевны к прислуге — из больницы отправить человека сразу на работу.
— Обещай, что вы не устроите скандал.
— Андрюша, обещаю.
— Отправь ко мне Леонида. Адрес тот же, квартира Лиры.
— Слава богу! — трубка с размахом ударилась об телефон. Разговор прекратился.
Небритый и плохо одетый, я стоял в парадной на первом этаже. Шел мягкий дождь, местами серело небо. Леонид меня крепко обнял и несколько раз пожал руку:
— Так рад вас видеть, Андрей Григорьевич.
— Это взаимно. Вас выписали?
— Хотели удержать подольше, но удалось сбежать из лап белых халатов, — водитель погладил себя по голове. — Побаливает слегка, но работать могу. Надеюсь, вы меня не лишите такого удовольствия.
— И не думал. Слушайте, пойдемте наружу, к набережной, — я сделал предложение из страха подслушивания.
Мы стояли под изморозью, Леонид закурил. На воде покачивались утки.
— Что-то вы помятым выглядите, — сказал водитель. — Уж не вернулся ли зелёный змий?
— Что за зелёный змий?
— Да про водку или что вы там пьете… — Леонид хитро прищурился.
— Нет, больше никакого алкоголя. Да я и не пью совсем, — осекся, быстро вспомнив, кем был Андрей в прошлой жизни. — Проблема в другом. Меня отправляют в Афганистан.
У Леонида сигарета выпала из пальцев. Он неосторожно захлопал по внутренним карманам серой куртки, будто ища запасную сигарету.
— Вот как жизнь повернулась…
— Да задом она повернулась ко мне. Обидно до жути.
— Ну да, несправедливо.
— Извините меня, Леонид. Не хотел вас обижать. И простите за то, что до сих пор не узнал судьбу сына.
— Я не обижаюсь, Андрей. Дали ведь обещание найти. Верю вашему слову. Подожду, куда деваться. Хотя бы не отшили, как в военкомате, уже хорошо.
Леонид замолк, погрузился в мрачные мысли. На его напряженном лице с дачным загаром морщины заиграли.
Мне хотелось обнять этого простого мужика. Стоит лысоватый, состарившийся под тяжким грузом непонимания, как дальше жить и где искать правду, стоит мужичонка и курит; и я всё смотрел на него, всё не мог отделить от воспоминаний эту фигуру, столь знакомую по моей жизни, моей реальной истории из 2028-го, реальность смешалась с памятью, превратилась в большой туман неясности; русский народ отразился в этом мужике, типичном и с немногострочной биографией, он слез не бросает, а только дымит в небо: правды нет ни на земле, ни на небе, но стоять нужно, жизненно необходимо, иначе сломают, затопчут, скрутят в бараний рог…
– Как только выясню, где находится ваш сын, в первую очередь отправлю новость. Думаю, на месте мне будет проще разыскать его. А теперь поехали ко мне домой.
Леонид, кивнув головой, умеючи бросил окурок в Москву-реку.
В квартире, пока мы ехали, уже оказался Григорий Максимович. Он сидел в кабинете и кому-то напряженно говорил по телефону. Разговор шел по-разному, но чаще я слышал упрашивающие нотки.