-- Я вот удивляюсь иногда, откуда такое стеснение у нашего народа? – Гузеева подняла брови. – Скажите, что я не права. Сидит полноценный, здоровый человек, а всё стесняется. Андрюша, тут вся страна тебе говорит: банзай, вперед!
– Не вся страна, ох не вся...
– Ну Кротопоров, ну что вы как старая мурзилка!
– Вопрос, который точно волнует многих, связан с его политическими взглядами, – ведущий подошел к креслу с неприметным мужчиной. – Велихов юноша скромный и часто сохраняет умолчание, когда речь заходит о собственной идеологии. Приглашенный эксперт Виктор Хорьков считает, что перед нами левый популизм и персонализм. Виктор, расскажите нам ваше мнение.
Старый блондинистый мужчина картаво зашептал:
– Во-первых, это точно левый популизм. Юноша пытается играть с народными чувствами. Во-вторых, он сам не единожды заявил о себе как человеке левых взглядов. В-третьих, Андрей явно пытается приспособить под себя остальных, что говорит о его сильной авторитарной тенденции.
– Вы считаете, он с такими убеждениями спасет страну?
– Шанс есть всегда. Всяко-лучше, чем просто бросить на самотек.
Генерал запротестовал:
– У нас нет времени на сопливых героев. Идет всеобщее посягательство на Россию. Мы осажденная крепость. Служить должны все. Велихов избегает ответственности, вы понимаете?
Зал загудел. Ведущий только взялся сказать что-то в ответ, как студия резко посыпалась на части.
– Мы не успеваем закончить! Андрей, пожалуйста, вернитесь к нам как можно скорее! И помните…
Подполковник Бочко будил меня, тряся за плечи.
– Что? Что случилось?
– Просыпайтесь, Андрей. Вставайте. Машина внизу ждет.
– А что с Инной? Как её самочувствие.
– Когда стабилизируется состояние, её немедленно отправят в Союз. Вы не о том беспокоитесь. Сейчас вы должны ехать к себе.
– Так дайте попрощаться…
– Нет времени. Езжайте, вас ждёт товарищ Александр Абрамов.
– Кто это?
– Ваш новый переводчик, – полковник передал мне конверт. – Отдадите ему заодно, это документы Поршневой, бывшие при себе. Они принадлежат мидовским товарищам, поэтому передайте обязательно. Удачи.
Я сел в машину. Кабульское небо цвело ярко-голубым. Водитель вёз грубо: рывками, задиристо, пытаясь как можно быстрее спихнуть “комсомольский груз” с заднего сидения. Из портфеля достал дневник и быстро начеркал кривым почерком:
“Сценарий первый. Мы победили, я – коммунист. Сценарий второй. Мы проиграли, и я снова коммунист. Сценарий третий. Я погибаю в Афганистане (?)”
Что, если это предсказание? Тогда вопрос к предыдущему сну, почему он не сбывается, почему те образы будущего не сбылись? Я что-то поменял? Вряд ли произошло нечто серьезное по моей вине. Кроме того, что оказался в Афганистане. В конце концов, почему всё время меня делают коммунистом?
В штабе поприветствовал новый переводчик. В отличие от говорливой Инны, Александр Абрамов старался обсуждать строго по делу, ходил рядом тенью и хорошо общался с афганистанскими товарищами. Помимо этого, он дал мне небольшую десятиминутную лекцию по басмачеству, поскольку заметил, насколько его начальник “летает” в проблемах Афганистана.
Я же продолжил витание в облаках, каждый раз пытаясь разгадать возможный шифр из сна. Наконец, когда уже вечерело и мы разошлись по своим кабинетам, вынужденно признал, что занимаюсь каким-то антинаучным бредом. Сны, сновидения, прогнозирования… Ушел в сомнительные поля вроде астрологии и нумерологии. Я такое не поддерживаю. Нужно решить вопрос со снами иначе.
Однако одну очень важную запись в блокноте всё же сделал. Это имя. Евгений, сын Леонида. Кто ж ещё может быть Евгением из моего сна? Других я просто не знаю. Пора заняться его личностью всерьез. Тем более, что оказался в месте событий.
Вечером к нам заглянул армейский фельдъегерь: он привез свежую корреспонденцию из Москвы. В стопке писем, в том числе служебных, один конверт оказался для меня лично.
Надпись красноречивая. От кого: Озёрова Л.
Прекрасно. Спустя столько дней моя “жена” всё же очнулась и написала письмо. Мне уже не скрыть негодование. Ладно, что не попрощалась в Москве, но написать-то письмо по-быстрому могла бы точно. С её связями это совсем беспроблемно.
Я раскрыл конверт. Лист белой бумаги, сложенный втрое, с легким почерком, написанный синими чернилами. Дверь закрыл на ключ, чтобы избавиться от посторонних.