Было много грязи, как человеческой, так и природной. К афганской разрухе достаточно быстро привыкаешь, если знаешь, что всюду ждет стрельба и однажды снаряд разрушит этот дом или двор. Ждать прогресса в таком состоянии глупо: построишь и сразу разлетится в щепки. За месяц с лишним уяснил, что афганское общество не сдвинется с мертвой точки, пока не будет достигнута стабильность между местными противоборствующими сторонами. Никаких Эмиратов. Хотя бы уровень Турции приобрести, уже будет успех.
К человеческой грязи привыкнуть лично мне тяжелее. Вспомнить хотя бы совсем лишний конфликт с Елфимовым. А с Ручковым... Боже, он же реально убился из-за какой-то чепухи. В Афганистане смерть – жирная тварюга. Понятно, что местные тут все мыслят по-восточному и многое скорее даже проявление полезной культурной хитрости, а не бескультурности, но очень сложно понять, ради чего вести себя интриганами, имея пустую должность и минимальную власть. Чувствовалось глубокое переживание за афганские дела, ибо они отражаются не столько на моей карьере, сколько на перспективе изменить ход истории – чем дольше я здесь, тем меньше шансов на успешность реформ.
Да, сейчас определенно больше сочувствую тому, что моя роль спасителя истории фактически отодвинута на второй план.
Сейчас мне нужно находиться в столице, в Москве, двигаться наверх, ползти в ЦК КПСС, в эпицентр высшей власти, откуда можно менять, сдвигать гигантскую машину в сторону от обрыва, уходить из пусть номенклатурной, но бесполезной должности в комсомоле. Вместо этого я спекаюсь от жары в failed state, в стране постоянного межплеменного кринжа, когда одни не могут нормально договориться с остальными, начинается перепалка, драка, война. И в партии, и в комсомоле, и в других организациях Афганистана постоянный раскол. Так дальше нельзя.
Советским людям в Афганистане плохо. Это первый факт, который мне стал ясен. Хотя подполковник Бочко и рассказывал, да и остальные советники из ЦК ВЛКСМ тоже упоминали, что до войны отношение к шурави было кардинально другим. Всё же мы им во многом помогали, о чем я раньше, будучи студентом, не знал.
Стоило Инне получить пулю, как сразу появилась мысль о бесполезности моего нахождения. Я правда не супергерой. Стреляют всегда, везде и не только из “зелёнки”, то есть из пышной афганской растительности, но и из городских закоулков. У меня нет ни боевого опыта, ни специальной подготовки; всё полученное в Москве – от Натальи Васильевной. Но и её подготовка шла ускоренным темпом, многое непонятно, и неизвестно, как поступать в той или иной ситуации. Всё делалось в спешке, отсюда моя слепота к повседневности, в отличие от советских ребят, уже поднаторевших к афганским правилам игры.
Мы тут чужаки, и это прослеживается почти во всём. Таджики, туркмены и узбеки, служащие в нашей армии и ближе всех культурно расположенные к афганцам, всё равно ощутимо отличаются от местного населения. Я слышал про “мусульманские” батальоны, которые должны в этих условиях действовать эффективнее, чем стандартные боевые подразделения, но даже им здесь неуютно. Мой разум так и норовит скатиться, чтобы сказать: “Тут многое от средневековья, от дикарства”. Гоню эту мысль изо всех сил. Это какой-то позор, если я буду сводить народы в график с иерархией. Что теперь, глядеть на афганцах глазами империалиста? "Ах, какие же вы бескультурные, смотрите, как мы вас сейчас научим!" Может, они и правда не во всём развиты, но смотреть на их ситуацию следует иначе. Только знать бы ещё как.
В результате всего пережитого я превратился в шуганного зверька; постоянно мерещился моджахед или сочувствующий вооруженной оппозиции, готовый выстрелить в меня или переводчика. На афганцев положиться сейчас нельзя. Я пытаюсь бороться с мыслью, что что местный народ – мой враг, но как же в это не верить, когда он стремится всеми силами тебя убить?
Теперь я стал лучше понимать чувства ветеранов из своего времени. Трагедия всякой борьбы за идею – отсутствие результата рано или поздно наведет на соответствующие мысли. Но дальше, я знаю, будет ещё хуже, после Афганистана их ждёт не самая завидная судьба. Им не повезло трижды: пропала идеология, за которую они воевали, распалась страна, за которую они шли сражаться, а общество, из которого они родом, пожелало забыть по-быстрому всё, что случилось в гористой чужбине. Война? Какая война? Нет никакой войны. Забыли.
А впереди Чечня… Но и до неё будет Карабах, с ним Фергана... Мне стало не по себе. Для реформ коммунистической системы этнические и международные конфликты всё равно что огромная пробоина в корабле. Движение есть? Есть. Государство, будучи в состоянии реформ, не останавливается: налоги идут, законы функционируют, бюрократия “производит” правительство с девяти до шести вечера, в некоторых случаях – круглосуточно. Но с движением корабль, получивший пробоину, быстрее набирает внутрь забортную воду.