– Брат, – сказал он, – здесь, в этой самой церкви, у гроба преподобного Сергия целовали мы животворящий крест и вот эту самую икону, клялись не мыслить друг на друга никакого лиха, а теперь и не ведаю, что надо мною творится!
Князь Можайский успокаивал его, говорил, что они не замышляют ему зла, а хотят избавить только Русскую землю от тяжелого платежа татарам выкупа. Василий поставил на место икону, упал пред гробом св. Сергия и стал громко молиться. Слезы его и рыдания тронули даже врагов; некоторые из них прослезились. Князю Можайскому трудно было смотреть на это: он наскоро перекрестился, вышел из церкви и сказал одному из Шемякиных бояр: «Возьми его!»
– Где же брат, князь Иван? – спросил Василий, помолившись.
– Взят ты великим князем Димитрием Юрьевичем! – ответил боярин, схватив его грубо за плечи.
– Да будет воля Божия! – проговорил несчастный пленник.
Взят он был 13 февраля 1446 г., привезен в Москву, а 16 февраля, по приказу Шемяки, его ослепили. При этом велено было ему сказать: «Зачем татар ты привел на Русскую землю и города с волостями отдал им в кормление? Зачем татар без меры любишь, а христиан без милости томишь? Зачем золото, серебро и всякое имение отдаешь татарам? Зачем ослепил князя Василия Юрьевича?»
Так старался Шемяка оправдать свое злодейство, придать ему вид наказания за проступки.
Ослепленный князь с женою был сослан в Углич.
Затем захвачены были и все дети Василия и отправлены также в Углич, в заточение. Шемяка, забрав в свои руки великокняжескую власть, занял Москву; но трудно ему было здесь усидеть. Хотя были у него доброхоты из московских бояр, но все же сторонников Василия было больше. Некоторые из них бежали из Москвы в Литву, другие составили заговор освободить Василия из Углича. Увидел Шемяка, что ему не княжить спокойно, пока ослепленный им князь будет в заточении. Притом и митрополит Иона чуть не каждый день твердил ему:
– Сделал ты неправду! Выпусти Василия и детей его, сними грех с души своей! Что тебе может сделать слепец да малые дети?
Шемяка решился освободить Василия, помириться с ним, дать ему волость. Он поехал в Углич, взял с собою епископов и игуменов. Приехав туда, он каялся перед Василием, умолял его о прощении. Василий, в свою очередь, казалось, искренне сознавал и свои неправды. «Заслуживал я смертной казни, – кротко говорил он, – но ты, государь, явил милосердие свое ко мне, не погубил меня с моими грехами и беззакониями; дал мне время покаяться!»
При этом слезы обильно текли из слепых глаз Василия. Казалось, враги помирились и всякая злоба и вражда улеглись в их сердцах. На радостях Шемяка даже задал большой пир; Василий дал ему клятвенные грамоты не искать великого княжения, а Шемяка щедро одарил Василия и дал ему во владение Вологду.
Шемяку в Москве не любили. Захватив неправдою власть, он постоянно опасался измены; своих бояр и сторонников щедро награждал и всячески мирволил им, а тех, которые не выказывали ему особенной преданности, теснил. Его доброхоты могли творить всякие неправды и насилия, а управы и защиты от них на суде у него найти нельзя было. Несправедливость его вошла даже в поговорку: всякий корыстный и неправедный суд народ стал звать «Шемякин суд».
Как только Василий получил свободу и водворился в Вологде, приверженцы его толпами бросились к нему. Сначала он, казалось, затруднялся нарушить обещание, но игумен Кирилло-Белозерского монастыря разрешил ему нарушить клятву: клятва, данная в Угличе, по словам игумена, была незаконна, потому что дана в неволе и страхе. К Василию спешили на помощь не только его московские доброхоты, но и те, которые бежали в Литву. Приходили они с людьми своими, с вооруженными отрядами. У Василия скоро собралась порядочная сила. Шемяка с князем Можайским приготовился к борьбе. Небольшой отряд Василия осторожно пробрался к Москве, ночью врасплох ворвался в открытые ворота и завладел Кремлем. Бояре Шемяки и Можайского были схвачены и закованы, а москвичи приведены к присяге Василию Васильевичу. Когда Шемяка и Можайский узнали об этом, когда они увидели, как люди бегут от них толпами, а рать Василия с каждым днем все растет да растет, то поняли, что им остается только искать спасения. Запросили они мира у Василия Васильевича, каялись в своих поступках, давали Обеты верности, обязывались возвратить все захваченное в Москве: казну, драгоценные кресты, иконы, древние грамоты; просили только, чтобы Василий позволил им остаться в их наследственных уделах.
Василий помирился скоро с князем Можайским; наконец, по просьбе родичей заключил мир и с Шемякою, но взял с него так называемую «проклятую грамоту». Она заключалась такими словами: «Если преступлю обеты свои, да лишусь милости Божией и молитвы святых угодников земли нашей: митрополитов Петра и Алексия, Леонтия Ростовского, Сергия, Кирилла и других; да не будет на мне благословения епископов русских и пр.».
