Выросла до небывалой силы и высоты и власть московского государя-самодержца; но зато тяжелым бременем ложилось на него правление. Замолкли бурные веча в Новгороде и Пскове, стал народ и тут отвыкать от прежних порядков, разучивался сам радеть о своих нуждах и делах, а в других местах уже и раньше простолюдины называли себя «сиротами» и «людишками» и все надежды свои и упования полагали на государеву милость и защиту: сильно примят был народ во время удельных сумятиц и татарских погромов и поборов, не о вольностях и правах думал он, а о хлебе насущном да о защите от насилий. Чем могучее становился самодержец, чем грознее был для внешних врагов и бояр, творивших насилия народу, тем простому люду жилось легче. «Где царь, тут и правда, и страх, и гроза», – стал говорить народ; но сложилась у него и другая пословица: «Царь без слуг, как без рук!» Нужны были ему верные слуги-помощники. Прежних вольных дружинников, бояр, без совета с которыми не вершилось никакое дело, уже не было. Вместо них были бояре, которые больше старались «угодить» и «норовить» государю, чем говорить правду. Много было у него угодливых прислужников, но мало верных слуг, советников и помощников. Вот почему часто власть самодержца становилась для него самого тяжким бременем.
Большая беда грозила и всему государству, когда умирал государь и не оставлял после себя совершеннолетнего наследника, могущего взять в свои руки все бремя правления. «Без царя земля – вдова», – говаривал народ.
Понимал это вполне Василий Иванович. Пред смертью он говорил боярам:
– Приказываю вам княгиню и детей своих; послужите княгине моей и сыну моему, великому князю Ивану, и поберегите государство русское и все христианство (весь народ) от всех его недругов: от бесерменства и от латынства и от своих сильных людей…
Сильно опасался умирающий самодержец, что после смерти его начнутся усобицы, что малолетнему наследнику его несдобровать, и говорил своим братьям:
– Вы бы, братья мои, князь Юрий и князь Андрей, крепко стояли бы в своем слове, на чем крест целовали.
Боярам напоминает умирающий о своем происхождении, напоминает, что он и сын его – прирожденные государи. На случай крамол и усобиц нужен человек надежный, умный, решительный – такой, выгоды которого были бы связаны с выгодами малолетнего государя. Такую опору Василий Иванович видит в дяде своей жены Михаиле Глинском.
– А ты бы, князь Михайло, – говорит ему умирающий государь, – за моего сына, великого князя Ивана, за мою великую княгиню Елену и за моего сына, князя Юрия, кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал.
Опека над ребенком-государем и управление великим княжеством должны были попасть в руки великой княгини Елены. Михаил Глинский становился самым близким и главным советником ее.
Опасения Василия оправдались: только что совершились похороны его, а Елене доносили уже, что некоторые бояре замышляют крамолу – хотят посадить на престол Юрия Ивановича. По приказу великой княгини он был немедленно схвачен и заключен.
Недолго и Глинский господствовал при дворе. Кроме него было еще одно лицо, близкое княгине: это был любимец ее, князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский. Глинский и Оболенский никак не могли ужиться друг с другом. Елене пришлось одним из них пожертвовать, и Глинский, обвиненный в честолюбивых замыслах, был схвачен и посажен в ту же палату, где он сидел раньше. В заключении он и умер.
Господство Оболенского многим было совсем не по душе. Между боярами шло сильное волнение. Несколько их бежало в Литву. Другие за то, что содействовали им, попали в заключение. И второй дядя маленького Ивана, Андрей Иванович, князь Старицкий, попал в беду. На него доносили, что он собирается бежать в Литву. Он, чуя грозу, думал было силою обороняться, но поддался увещаниям князя Оболенского и обещаниям, что ему никакого зла не причинят, приехал в Москву, чтобы оправдаться от обвинений; здесь по приказу Елены он был заключен.
Московским смутам рад был польский король Сигизмунд – думал, пользуясь неурядицами на Руси, вернуть снова земли, отнятые у Литвы при Иоанне III и Василии III.
В 1534 г. началась война; шла она с переменным счастьем, но никакой выгоды Польше не принесла – Смоленск остался за Москвой. Долго польские послы торговались с русскими, надеялись хоть что-нибудь выгадать, но ничего не могли добиться; пришлось заключить перемирие в 1537 г. на прежних условиях. В Москве рады были этому перемирию: в это время приходилось подумать о Казани. Здесь постоянно шла внутренняя борьба, составился заговор, и хан казанский Еналей, подручник московский, был убит. Ханом был провозглашен Сафа-Гирей, крымский царевич. Он начал нападать на русские владения, его поддерживал и крымский хан.
Надо было улаживать эти дела; но в апреле 1538 г. неожиданно скончалась правительница. (Есть известие, что она была отравлена.) Великому князю было всего 8 лет. Началось боярское правление.
