Женитьба не изменила царя. Он продолжал вести разгульную, беспорядочную жизнь. Глинские по-прежнему заправляли всеми делами. Наместники их творили всякие насилия и неправды. Управы на них искать было негде: юный царь не любил, чтобы его беспокоили просьбами или жалобами. Некоторые, впрочем, пытались жаловаться ему. Явились к нему 70 псковских людей с жалобой на своего наместника. Это не понравилось царю; он стал издеваться над жалобщиками, велел им поджигать волосы и бороды.
Это происходило в одном подмосковном сельце, где был на ту пору царь. В это время пришла к нему весть, что в Москве с одной колокольни сорвался большой колокол. Падение колокола считалось предвестием большой беды, и царь поспешил в Москву.
Было и другое предзнаменование. Жил в то время в Москве юродивый Василий Блаженный. Ходил он обнаженный, «как Адам первозданный» и в стужу, и в летний зной. Его чтил народ, как угодника Божия. В полдень 20 июня прихожане видели его в церкви
Воздвижения на Арбате, – глядел он на церковь и громко плакал…
– Это не к добру, чует он беду, – говорили в народе. Все были напуганы и в страхе ждали неведомого несчастья.
На другой день, 21 июня, в этой самой церкви вспыхнул пожар. В то время была такая буря, что выворачивало с корнем деревья, срывало крыши. Огонь ветром переносился с кровли на кровлю. Скоро запылала большая часть Москвы. Буря занесла пламя и в Кремль; загорелся верх соборной церкви, а потом занялись и царские палаты; погорели оружничая палата с оружием, постельная палата с казною. Митрополит Макарий, который молился в это время в соборе, чуть было не задохся от дыма и едва спасся через тайный, подземный ход.
Сгорели в Кремле монастыри и много дворцовых зданий. Огонь добрался до пороховых погребов в кремлевских стенах; их разрывало с ужасным треском. Нередко бывали пожары в Москве, но такого еще не бывало. Большая часть города обратилась в пепел. В огне погибло, говорят, около 1700 взрослых людей и множество детей. Царь с семейством жил в это время в своем загородном доме, в селе Воробьеве. Отсюда, с Воробьевых гор, он мог видеть ужасный пожар.
Тысячи москвичей остались без крова и без хлеба. Многие не могли найти своих близких, пропавших без вести. Особенно плохо пришлось, конечно, бедному, простому народу. Пошли ходить слухи, что лихие люди напустили колдовством беду на Москву, и начались волнения. Народ особенно не любил Глинских, которые всячески теснили его. Было много врагов у них и среди бояр. Когда царь приказал произвести розыск, какие чародеи причинили беду, и бояре стали спрашивать народ, кто зажигал Москву, то в толпе закричали:
– Княгиня Анна Глинская волхвовала с детьми своими и людьми: вынимала человечьи сердца, клала в воду да тою водою по Москве кропила; от этого Москва и выгорела!
Один из Глинских, князь Юрий, был в это время вместе с боярами на площади; почуял он беду, когда услышал такие речи в народе, и поспешил укрыться в Успенском соборе; но враги Глинских натравили толпу на него. Разъяренная чернь ворвалась в собор, убила Юрия, выволокла труп и кинула на том месте, где казнили преступников. Расходившаяся толпа бросилась затем на двор Глинского, разграбила все имущество, людей его перебила. Но этого было мало. На третий день после убийства князя Юрия чернь толпами повалила в село Воробьево, к царскому дворцу, и громкими криками требовала, чтобы царь выдал ей на расправу свою бабку, Анну Глинскую, и другого сына ее, Михаила, которые будто бы спрятаны в царских покоях. Царь был поражен этим страшным движением народа, однако не потерял решимости – велел разогнать мятежников выстрелами; испуганная толпа рассеялась. Но главные коноводы, которые направили ярость толпы на Глинских, остались невредимы. Напуганный Михаил Глинский уже и не думал о борьбе, он хотел было даже бежать в Литву.
Царь был, конечно, сильно потрясен всеми этими событиями: перед ним стояла грозная толпа народа, в котором была вся его сила и опора, которым по воле Божией он был призван править, и эта толпа совершила дикую расправу с его дядей; он, государь, своими ушами слышал грозные крики разъяренной черни, которая требовала от него, от своего владыки, выдачи остальных родичей. Было над чем задуматься! Не кара ли это небесная за тяжкие грехи? Не внушение ли это свыше ему, царю, забывшему о своем царстве? Такие потрясающие события не проходят даром. Иван словно очнулся. Совесть заговорила в нем.
Венчание Ивана IV на царство. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.
