Из московских вельмож в это время сильнее других были два боярских рода: князья Шуйские (потомки Рюрика) и князья Вельские (потомки Гедимина). Сначала власть попала в руки Шуйским; один из них, Василий Васильевич, отличившийся обороной Смоленска, особенно выделялся своими качествами: это был человек способный, решительный, но крайне жестокий. Он и стал во главе Боярской думы.
После смерти Елены Телепнев-Оболенский растерялся, не знал, что и делать, чуял беду над собой. Прошло семь дней, как не стало правительницы. Раз, когда Оболенский находился в комнате великого князя со своей сестрой, бывшей мамкою Ивана, пришли воины и именем старшего боярина и думы схватили Оболенского и его сестру. Маленький Иван горько плакал и умолял, чтобы не трогали его мамки и брата ее. На его просьбу не обратили никакого внимания; Оболенского и сестру его заключили в темницу, где он скоро и умер; говорят, его заморили голодом.
Скоро после того Василий Васильевич Шуйский умер, и власть попала в руки его брата Ивана. Он и родичи его распоряжались самовластно и нечестно, заключали в темницы и казнили без суда, по своему усмотрению, расхищали казну, сурово и даже дерзко обходились с маленьким государем. Понятно, что врагов у них было много. Сам митрополит помог взять верх над ними князю Ивану Вельскому, который и стал во главе правления. При нем стало легче; он старался, насколько мог, загладить то зло, которое натворили Шуйские: многие незаконные налоги уничтожил, без вины попавших в темницы выпустил. В это время грозила беда русским владениям от хищных крымских татар; Вельский успел вовремя собрать войско и помешать нападению. К сожалению, власть его продолжалась недолго.
Иван Шуйский, которого добродушный Вельский оставил на свободе, устроил тайный заговор против правителя. Собрали вооруженную шайку человек в 300. Ночью со 2-го на 3 января 1542 г. Иван Шуйский тайно прибыл в Москву из Владимира, куда он был послан воеводою. В эту же ночь Вельский был схвачен на своем дворе и на другой день отвезен в заточение на Белоозеро, но этого было еще мало Шуйскому: несколько месяцев спустя Вельского умертвили в тюрьме. Главные советники и сторонники его были тоже схвачены (одного из них, князя Петра Щенятева, захватили в покоях у великого князя), в числе их пострадал и митрополит Иоасаф. Его разбудили заговорщики камнями, которые стали швырять к нему в келью. Он кинулся во дворец, заговорщики – за ним, ворвались с шумом даже в спальню великого князя. Митрополит уехал на Троицкое подворье. Злоумышленники настигли его и здесь и с ругательствами кинулись на него. Только троицкий игумен именем святого Сергия с одним из бояр удержали их от убийства.
Иоасафа послали в Кирилло-Белозерский монастырь. Митрополитом в Москве был поставлен новгородский владыка Макарий.
После Ивана Шуйского властвовали его родичи. Главный из них, Андрей Михайлович, правил так же самовластно, как и Иван, творил все, что хотел. После смерти Вельского у Шуйских не было соперников. Подраставшего великого князя они ни во что не ставили.
Был у него любимец Федор Семенович Воронцов. Шуйским он казался опасным, и они порешили отделаться от него. 9 сентября 1543 г. был совет в столовой избе у государя. Шуйские и их сторонники придрались за что-то к Воронцову, кинулись на него, били по щекам, оборвали на нем платье, хотели его убить; только мольбы великого князя да митрополита спасли княжеского любимца от смерти; но его все-таки сослали.
Брань, побои, грубое насилие, дикая расправа, убийство – вот что совершалось пред глазами ребенка – великого князя. Восьми лет остался он без нежного материнского призора. Была у него любимая няня – Аграфена Оболенская; ее заботы и ласки могли бы хоть сколько-нибудь заменить материнские; но ее вырывают из объятий ребенка, засылают в далекий монастырь. Привязался всей душой Иван к молодому Воронцову, и вот этот Воронцов на его глазах схвачен, оскорблен, избит, а затем сослан из Москвы. Ни слезы Ивана, ни мольбы его не действуют. Очевидно, вокруг него люди чужие, даже его враги: они всячески оскорбляют его.
Чуткий, впечатлительный, он глубоко таил чувства мести и злобы, которые рано, вероятно, зашевелились в его сердце. Детские потехи его были уже недобрые, зловещие: любил он смотреть на мучения домашних животных, сам мучил их, кидал с высоты терема. Его не только не удерживали от этого, но потакали ему.
Он пошел дальше. Пятнадцати лет от роду он с ватагой своих сверстников, верхом на коне, носился по улицам Москвы и потехи ради пускал своего коня на народ, забавляясь ужасом разбегавшихся во все стороны людей и стонами ушибленных.
Льстецы-придворные не сдерживали юношу и от этих возмутительных потех, даже приговаривали:
– Храбрый это будет царь и мужественный!
