Нет, Витька прекрасно все помнил: посиневшее окно, сплошь заплетенное белыми морозными узорами, мать в новом розовом полушалке, дядю Алексея в кителе с золотыми погонами… Он надевает Витьке на голову новую шапку с ушами, надвинул на самые глаза. Витька хватается за шапку и чувствует под рукой мягкий ее, густой мех… Как тепло было в этой шапке на улице!
— А я на самом деле помню! — воскликнул Витька. — И шапку, какую вы мне подарили, и как я в ней забрался на крышу сарая. И вы, дядя Алексей, за мной полезли.
— А ведь в самом деле, так оно и было! — с веселым удивлением развел руками дядя. — Я еще подумал тогда, как бы ты не свалился.
— Ну, ведь это же было зимой и, хотя я был еще малыш, — звонко и снисходительно к тому «малолетку», которым он тогда был, сказал Витька, — лишь свалился бы в снег, только и всего.
— Вот как ты рассуждаешь? Сколько же тебе лет сейчас?
— Мне уже двенадцать, тринадцатый.
— Да, — сказал отец, — с тех пор как ты был у нас прошло семь лет, и каких трудных лет! Пришли с фронта — поля наши запущены, не знаешь, за что и браться.
— Рады бы были не запускать, да сил не хватило, — добавила мать.
— Хватило, Настя, очень даже хватило: не только солдатским, но и вашим женским трудом мы войну выиграли, — сказал дядя Алексей. — Ведь вы нам крепкий тыл обеспечили.
Это-то Витька знал: и в школе им говорили не раз, и сам он читал о женщинах, которые героически работали в тылу, заменяя ушедших на фронт мужей. Но ему и в голову не приходило, что работа его матери дома и в полe и есть тот самый труд. Казалось, что мать занята таким обыкновенным делом, а герои ведь делают необыкновенное. Так считали все они, деревенские парнишки, и, когда собирались играть в войну, главным были сражения и битвы на передовой, тыл в этих играх никогда не участвовал.
Мать посмотрела на отца, на детей, на дядю и тетю Лизу:.
— Ну, когда Григорий пришел, с ним я никакой работы не боялась. Муж — живой, здоровый, счастье-то какое! А в войну-то как жили…
И мать заговорила о том, как, оставшись одна, бралась за любую работу, лишь бы детей прокормить. Старшенькому, Васятке, в ту пору минуло семь лет, Кате — пять; Витька родился зимой, когда Григория проводили на войну. В дальнем их районе во время войны вывозить хлеб не поспевали, и в Кедровке и в других деревнях занимали под зерно клуб, школу, почту, целые дома. Этот хлеб и надо было стеречь… Вот мать и ходила ночами к школе сторожить зерно.
— Да, — продолжала она, — ночь-то стоишь, так тебя в сон клонит, только и/думаешь, как бы невзначай не сесть — заснешь как убитая. Это ведь после дня работы! Ходишь, всматриваешься и вдруг увидишь: стоит перед тобой человек, мужчина большой в тулупе. Вся замрешь, а это блазнит тебе с усталости, это на ходу приснилось. Отмахнешься — нет никого: угол забора да тень от него на снегу клином! Прислушаешься — идет кто-то, а это опять обман; кровь в виски бьет, сон тебя так и морит…
Витьке вдруг представилась темная, пустая изба; в отворенную дверь течет с улицы белая холодная струя, мигает на печи огонек коптилки, а мамка входит с охапкой дров и спрашивает:
«Не замерзли еще, ребятенки?»
Лицо у нее худое, скулы обтянулись, черные тени лежат у глаз. Она вздыхает, развязывая платок, и Васятка с Катей бегут подтапливать печурку…
— А где же теперь Васятка? — спросила тетя Лиза…
— Вася в ФЗО учился, нынче работает в Томске на заводе. Мы по нему сильно скучаем…
Васятку Витька считал старшим братом; мать всегда звала его «сынок», а Васятка называл ее матерью. На самом же деле Васятка был сыном мамкиной сестры, тетки Любы. На второй месяц войны погиб дядя Иван, Васяткин отец. В деревне говорили: «Первая похоронная пришла к Любе». Сама она все болела, и однажды мать привела в избу Васятку и сказала: «Вот нам еще сынок. Померла Люба», — и заплакала. Витька не раз слыхал об этом.
— … За войну я досыта никогда не спала. Даже когда пойду косить, облокочусь на черен и отдыхаю стоя: после колхозного сена ведь и на свою корову надо накосить! Постою, подремлю — и пошел дальше!
— Вы, дядя Алексей, наверное, не знаете, что такое «черен»? — стремясь принять участие в разговоре, спросил Витька. — Это деревянная стойка у косы.
— Представь себе — знаю! — ответил дядя, хитро прищуривая глаз и взглядывая на Витьку. — Мы в Москве и не то еще знаем!
Сестра Катя, сдержанная в отца, с темными завитками еще мокрых после бани волос, скромно сидела около матери с маленьким Андрейкой на коленях. Она знала, что надо угощать гостей, но не решалась заменить мать и тихонько тронула ее за руку.
— Кушайте, кушайте! — спохватилась мать й стала подкладывать куски пирога на тарелки гостям, тыльной стороной руки утирая слезы.
Они катились по ее розовому после бани, милому лицу, каким его всегда видел Виктор, но лицо матери, возникшее сейчас в его памяти, было милее. «Эх, мамка ты, мамка моя!» — ласково подумал он.
— А, да будет тебе! — строго остановил ее отец. — Пора забыть горе.
— Разве его забудешь, когда напоминают! — сказала тетя Лиза.
И Витька сразу ее понял.