После выступления Гамилькара в зале заседаний разгорелся спор. Одни кричали, что Баркиды требуют себе лишние финансы, чтобы вести свою политику и аннексировать Испанию. Другие, что если и осуществлять финансирование наземных армий, то командование над ними должно осуществляться не только одними Баркидами! Олигархические кланы Карфагена в свете победы на равнине Тунесса развернули новую волну борьбы за славу и могущество своих родов. Выступление других военачальников, таких как Бастарт, Бомилькар, Гасдурбал не внесло каких-либо новых предложений, и принц Дидон выставил на голосование предложения Гиксона и Гамилькара. Совет принял решение о продолжении войны. Решено было вести войну и на море, и на суше, но при удобном случае предложить мир. После этого вернулись к рассмотрению вопроса судьбы консула Регула. После продолжительного обсуждения было решено вынести этот вопрос на более широкое обсуждение. Этот вопрос должен был рассмотреть совет пентархий, а пока содержать его в плену под присмотром жреческой Священной Касты…
Ветер войны не утих после победы, а подул с новой силой…
Глава 33
Диархон продолжал со своим отрядом преследование отступающего врага. За ним шёл стратег Форгон с пехотой численностью в пятнадцать тысяч и конницей в шесть тысяч всадников. Главной задачей для преследующих было как можно сильнее усложнить сбор провизии для отступающей армии латинян. Этих сил вполне хватало, так как ливийцы, почувствовав снова зависимость от Карфагена, старались загладить свою прежнюю вину и для этого прятали и скрывали свои запасы от латинян. Диархон, находясь в разъезде, высматривал арьергард противника, когда к нему прибыл гонец от Гамилькара. Барка отдавал распоряжение номарху вернуться на корабли для отбытия снова на остров Сицилию. Диархон остановил отряд, чтобы дождаться подхода конницы Форгона. В это время один из возвратившихся дозоров привёл к Диархону ливийца, которого задержали близ римских разъездов. Ливиец выглядел напуганным и уставшим, он двигался с трудом, но видимых повреждений не имел.
Ливийца подвели к Диархону, который, внимательно посмотрев на него, спросил:
— Что ты делал у римского лагеря? Как тебя зовут?
— Меня зовут Аристобал. Я сам из города Нарзин. Но я не лазутчик, стратег! — пояснил Аристобал.
— А как же ты оказался близ римских постов? — Диархон насупил брови. — Давно ли ливийцы склоняли свои головы перед сынами волчицы?
— Он появился после того, как в лагерь римлян проследовал обоз, охраняемый двумя турмами экстрординариев! — пояснил доставивший его дозорный.
— Нет, нет, нет! Стратег! Я действительно вышел из римского лагеря! Но я там был не по своей воле! А по воле римского стратега, который повернул наш обоз после того, как мы отвезли свои дары, отпущенные нашим городом Нарзин, для умащения злой воли бога, который живёт в пещерах забытого города Артодафиса!
При его словах Диархон насторожился. О боге сумеречной долины, который наводил ужас на соседние ливийские города, слышали давно. Ходили слухи, что век назад туда отправлялись служители храма Молоха. Именно после этого храм стал возвеличиваться в городе. Что там они делали, никто не знал, но уже сто лет как в Карфагене забыли туда дорогу! Говорили, что сумеречный бог совершает ночные обходы своих владений, нападая на караваны торговцев, случайно оказавшихся там поблизости…
— Но глупые римляне не поверили моим словам, развернув десять повозок, и заставили меня совершить с ними обратное путешествие в качестве проводника к городу и пещерам.
— И что же вы там увидели? — Диархон весь превратился в слух.
