Больше всего на свете мне хотелось вернуться на «Нинью», взять весь отбеливатель, что у нас есть, и окунуться в него. Но вместо этого я помыла перчатки, а потом открыла шкафчик и достала бутылку лизола. Сбоку на бутылке красовалась этикетка «Почетный спонсор космической программы». Мне понадобилось секунд тридцать или, может, минута, чтобы смыть коричневые разводы.
Удивительно, но о болезни сильнее всего свидетельствовали не вращающиеся шарики экскрементов, а этот частично смытый след. Первые вполне могли просто уплыть из канализации из-за какой-то неполадки. А тут же… Какой-то космонавт явно понимал, что нужно убраться, но был слишком болен, чтобы закончить работу.
Я снова вымыла перчатки и на всякий случай брызнула на них лизолом.
А потом я отправилась в тренажерный зал.
Камила сидела на коленях рядом с Бенкоски, вытирая ему лоб влажной тряпкой. Честно говоря, я чуть ли не ждала, что она снимет свой скафандр ради героической помощи больным, но она этого не сделала. Эта живописная сцена невольно напомнила мне, как далеко мы шагнули со времени падения метеорита. Знаю, можно подумать, что выход в открытый космос служит достаточным напоминанием, но он превратился в рутину. И в этом контексте марсианский скафандр очень сильно выделялся. Я как бы увидела его заново: весь этот серебристый майлар, белые трубки, хром, сталь и пластик. Мы выглядели прямо как персонажи Флэша Гордона или Бака Роджерса.
– Чем помочь?
– Поставь де Беру капельницу. Он мне даже прикоснуться к себе не дает.
Она посмотрела на меня. Ее лицо обрамлял шлем. И – прямо как со скафандром – я словно впервые увидела, какая у нее смуглая кожа. Я помнила, что Камила была арабкой, но совсем забыла, что де Бер замечал в ней только это. Кивком головы Камила указала на чемоданчик.
– Знаешь, как капельницу ставить?
– Принцип понимаю, но никогда этого не делала. – Я подошла к чемоданчику, стоявшему на скамье, и опустилась рядом с ним на колени. – Он не дает тебе себя трогать? Серьезно?
– Он просто бредит, – она встала и неуклюже подошла ко мне. – Я себя в этом пытаюсь убедить.
– Он мудак. Но это я просто так.
– Вот я сожму кулак… – Камила открыла чемоданчик и вытащила один из пакетов с физиологическим раствором. – Придется подкожную капельницу ставить, если только не думаешь, что сможешь в этих чертовых перчатках найти вену.
– Я даже без перчаток никогда этого не делала. – Вот что интересно. Хотя сердце у меня стало биться чаще, мысль о том, чтобы ставить кому-то капельницу, действовала мне на нервы куда меньше Паркера, когда тот расспрашивал меня об идише. Мозг иногда не поддается никакой логике. Руки у меня и не думали дрожать, когда я взяла пакет с физраствором. – Сможешь меня сориентировать?
Она пожала плечами и ухмыльнулась.
– Раз вену мы не ищем, можно, по сути, воткнуть иглу куда угодно. Больнее, если ткнуть в ладонь, потому что там больше нервных окончаний. Еще точно будет больно, если уколоть до испарения спирта, потому что часть спирта попадет в кровь с иглой. От этого возникает ощущение жжения… Это тебе просто для информации, как сказал бы Паркер.
Но, несмотря на эти скрытые угрозы, Камила все же выдохнула и пошла за мной в ту сторону, где на одном из матов для борьбы лежал, свернувшись калачиком, де Бер. Он завернулся в грязное одеяло. Те участки кожи, которые из-под него виднелись, приобрели желтоватый цвет и бумажную текстуру. Кожа на губах потрескалась.
Когда я опустилась перед ним на колени, он открыл глаза. Красные вены паутиной окружали синие радужные оболочки, а в уголках век скопилась слизь. Показался его язык, когда он облизал губы.
– Йорк.
Он коротко кашлянул и снова закрыл глаза. Я внимательно, словно за запуском, наблюдала за его грудью, чтобы убедиться, что он дышит.
Как вообще можно кого-то ненавидеть и вместе с тем не желать ему смерти? Я вдохнула переработанный воздух и сдвинула одеяло, чтобы обнажить руки. Он снова распахнул глаза и схватился за ткань.
Я чуть не выронила иглу. Чуть не воткнула ее в себя.
Он что-то сказал на африкаансе. Дыхание у него было неровным.
Не знаю, что точно он сказал, но по взгляду, который он бросил на Камилу, можно было и догадаться. Ничего он не бредил. Просто он был гребаным расистом.
– А если я на него сяду?
– Не хочу рисковать. Вдруг он пробьет тебе лицевое забрало. Хотя… – Камила отвернулась от меня, – хм.
– Что? – Я повернулась, чтобы проследить за ее взглядом. Она оглядывала зал. У всех, за исключением де Бера, были чистые одеяла, и их хотя бы обмыли. У всех уже стояли капельницы.
– Так. Тут есть все эти веса, – она подняла пару десятикилограммовых гантелей, – а он слаб, как котенок. И ему нужна жидкость.
– И ванна. Самую малость.
– И еще познать мою ярость.
Я встала и рассмеялась. Я поняла, чего она хочет. Гантели можно положить на одеяло и таким образом его обездвижить.
– Какая чудесная шалость.
