Он вошел в свою комнату и понял, что очень устал. Дни, когда он пил водку, жевал черные ягоды и скорее дремал, чем спал, вымотали его. Он сел на кровать и огляделся: комната почти не изменилась с его приезда пять лет назад. Он помнил все в точности. Сначала они много часов летели в маленьком самолете, арендованном для такого случая его отцом, первый пилот и второй пилот перешептывались, они говорили по-немецки, Александр уловил только слова reicher bastard. У него был второй немецкий, и он понял: «богатый ублюдок». Спустя годы он помнил стыд, стиснувший ему горло и заливший краской щеки в ту минуту. Потом они шли на яхте, где он познакомился с Марко, а после, уже на берегу, встретил Иду и Же-та, их пса. «Чудесные люди», — говорил про них отец. У Иды была смуглая кожа и темные волосы, крепкое тело человека, который всю жизнь работал. Зубы — молочной белизны, глаза — черные, как угли. Когда она в материнском порыве прижала Александра к своему животу, запахло апельсином. Марко был невысок ростом, но от него веяло недюжинной физической силой: его торс под белой футболкой с логотипом мадридского «Реала» походил на тело молодого бычка, а пальцы напоминали обрубки оросительного шланга. Он почти не разговаривал, но за ночь на яхте Александр понял, что этот человек умеет все: он поднимал и спускал паруса, мог завести заартачившийся двигатель, уверенно спрыгнуть на понтон и привязать трос. В последовавшие за этим месяцы Александр видел, как Марко меняет лопасть ветряка, прочищает фильтр резервуара для дождевой воды, прикрепляет отвалившуюся от фасада водосточную трубу. Теперь его не было, и всем этим занимался отец. Он худо-бедно справлялся, но все у него получалось медленнее, не так ловко, иногда приходилось переделывать по несколько раз, а результат был зачастую приблизительный.
Он разделся и принял душ в маленькой ванной, примыкавшей к комнате. Из-за системы фильтрации вода слегка отдавала хлоркой и в последние несколько месяцев была не очень горячей. Термостатический клапан забился известью. Отец не умел чинить такие вещи, и необходимых запчастей не имелось. Таких мелочей было много, и с годами их количество росло: соковыжималка отдала богу душу, выдвижной ящик в кухне перекосился от сырости, застекленная дверь скрипела, когда ее открывали (причину искали, но не нашли), это все были пустяки, но Александр подозревал, что со временем их такой комфортабельный дом превратится в руины, все рано или поздно превращается в руины, достаточно только подождать, это вечный закон энтропии, против которого люди бессильны. Даже звезды гаснут: сначала они медленно остывают, потом расширяются, деформируются, разрушаются и дырявят пространство-время. Мысль, что и здесь все будет мало-помалу разваливаться с годами, на глазах у отца, который тоже будет стареть и терять силы, необходимые, чтобы противостоять крушению, наполняла Александра злобной радостью. Ему уже приходило в голову ускорить события и (например) поджечь дом, но он знал, что никогда этого не сделает, ведь люди уже стали причиной стольких разрушений, он не желал идти по этому пути, ему хотелось, чтобы каждый его поступок был благородным, красивым и верным. Это не искупит тысячелетий грехов его биологического вида, но хотя бы не ляжет грузом на чашу весов.
Требовалось больше трех часов, чтобы стиральная машина завершила цикл, и еще два часа на сушку. Значит, он проведет здесь пять часов. Эти часы покажутся ему месяцами. Он стоял голый и мокрый посреди ванной. Вода стекала с волос на плиточный пол. Александр посмотрелся в зеркало: пробивающаяся щетина, почти черная, как будто бросала тень на подбородок и щеки, борода росла медленно и неаккуратно. Он побрился, потом поводил триммером по волосам, используя двадцатипятимиллиметровую насадку: коротко, но не наголо.
