Жанна шпионила за отцом, когда он на все это смотрел. У него при этом было странное выражение лица, которого она не могла понять. Не похоже ни на грусть, ни на радость, ни на ностальгию. Скорее на сосредоточенность. Как будто он изо всех сил пытался войти в картинку, как будто хотел убежать от того, чем стала его жизнь, предаваясь воспоминаниям о счастливых днях, когда катастрофа еще не превратила гармонию его семьи в хаотический ад. Но на этот счет у Жанны было свое мнение: катастрофа не изменила их семью, она лишь вскрыла истинное положение вещей. Легкая жизнь благодаря богатству, развлечения, путешествия без конца, все гладко, никаких шероховатостей, неприятностей, обид и тревог (разве что изредка огорчения по сущим пустякам, если кому-то из них случалось подхватить насморк, провалиться на школьном экзамене, опоздать из-за забастовки авиадиспетчеров или еще что-нибудь в этом роде) — все это только мешало раскрыться подлинной натуре семьи, которая объединила людей, не имеющих ничего общего.
И вот Жанна дома. Она еще дрожит от холода, который влили ей в тело океанские волны. Отец сидит на террасе. Видно, что он стареет. Сколько ему сейчас лет? Уже пятьдесят? Возможно, чуть меньше. Во всяком случае, она замечает, как морщины прорезали его лицо и как жирок постепенно обволакивает живот, образуя мягкий валик под пуловером. У него нет больше атлетического тела мужчины, который может позволить себе личного тренера трижды в неделю и платит бешеные деньги диетологу, разрабатывающему для него особую диету. На этот раз отец не смотрит в планшет. Он пьет вино, уставившись на маленькую птичку. Сзади к нему подходит мать. Надутая как воздушный шар. Ничего удивительного, она всегда ходит надутая как воздушный шар. Она говорит:
— Ты мне нужен.
Жанна удивлена. А ведь ее не так-то легко удивить. Ясно, происходит что-то серьезное, если мать заговорила с отцом. И уж совсем из ряда вон выходящее, раз она попросила у него помощи.
Фред был еще совсем малюткой, когда у его матери случился инсульт.
Он не сохранил почти никаких воспоминаний о своей жизни до той беды. Тогдашнюю маму он знал только по рассказам (отца, дядей и тетей, друзей семьи) — какой она была живой, энергичной, деятельной. Как ей удалось совместить блестящую карьеру в медицине (главврач клиники детской онкологии) и семейную жизнь, которую все называли гармоничной. Ему рассказывали, какой она была спортивной и выносливой (занималась триалом; в гостиной на буфете красовалась фотография: мать с поднятыми руками на финише восьмидесятикилометрового пробега вокруг Шамони). Рассказывали, как она любила путешествовать, какой способной была к языкам и к общению, до такой степени, что, не успев войти в рыбацкое бистро в какой-нибудь дыре в турецкой глубинке, сразу же становилась подругой и наперсницей даже самых молчаливых выпивох.
Инсульт, случившийся однажды утром в ванной (она потеряла сознание, выходя из душа; ее, с челюстью, сломанной от удара об угол раковины, нашел отец Фреда), лишил мать большей части двигательных функций правой половины тела: пол-лица обмякло (придав ему унылое, брезгливое и даже омерзительное выражение), правая рука и правая нога стали бесполезными отростками, которые только мешали, тощими придатками (к тому же их надо было постоянно массировать, чтобы стимулировать циркуляцию крови и лимфатической системы). Сказался инсульт и на умственных способностях матери. Затронуты были память, внимание. Ее ум, прежде такой живой, стал похож на газ, тот газ, который легче воздуха, один из газов, называемых инертными, так как они не участвуют ни в каких химических реакциях. В ее присутствии можно было порой поверить, будто что-то есть, будто она вас увидела, узнала и факт узнавания породил у нее какие-то мысли, но в следующее мгновение это что-то исчезало, улетало, улетучивалось, без звука, без знака, и оставался только инертный газ, невидимый, никакой. Наконец, последствием инсульта была афазия. Мать не разговаривала, писать она тоже не могла. Она была жива, внутренние органы функционировали, клетки делились, работали процессы мейоза и митоза, тело испускало тепло, но и только. От матери осталось лишь почти неподвижное туловище и застывшее лицо.
В восприятии Фреда сохранились лишь испуганные глаза: это были глаза морской свинки, которая заблудилась в лабиринте и знает, что ей не выйти из него живой. Отец мог бы поместить жену в специализированный медицинский центр, но оставил ее дома, это был его выбор. Он оборудовал комнату в их большом доме и нанял круглосуточную сиделку. Это стоило бешеных денег, но такова была логика его чувства ответственности: первейший долг человека — принадлежать душой и телом своей семье и своей работе.
Семье.
Работе.
В таком порядке.
