Все работники управления считали службу с Константином Константиновичем Рокоссовским большой школой. Он не любил одиночества, стремился быть ближе к деятельности своего штаба. Чаще всего мы видели его у операторов или в рабочей комнате начальника штаба. Придёт, расспросит, над чем товарищи работают, какие встречаются трудности, поможет советом, предложит обдумать то или другое положение. Всё это создавало удивительно приятную рабочую атмосферу, когда не чувствовалось ни скованности, ни опасения высказать своё суждение, отличное от суждений старшего. Наоборот, каждому хотелось смелее думать, смелее действовать, смелее говорить. Одной из прекрасных черт командующего было то, что он в самых сложных условиях не только умел оценить полезную инициативу подчинённых, но и вызывал её своей неутомимой энергией, требовательностью и человечным обхождением с людьми. К этому нужно прибавить личное обаяние человека широких военных познаний и большой души. Строгая благородная внешность, подтянутость, выражение лица задумчивое, серьёзное, с располагающей улыбкой в голубых, глубоко сидящих глазах. Преждевременные морщины на молодом лице и седина на висках говорили, что он перенёс в жизни немало. Речь немногословна, движения сдержанные, но решительные. Предельно чёток в формулировке боевых задач для подчинённых. Внимателен, общителен и прост».
В начале августа позвонил Верховный, поинтересовался положением на фронте и вдруг сказал, что надо срочно прибыть в Ставку.
2 августа 1942 года состоялась вторая встреча Рокоссовского и Сталина. Вторая встреча – это, разумеется, условно, то есть согласно записи в журнале посещений кремлёвского кабинета Сталина. Но ведь где-то же они разговаривали о «Крестах» и где-то Сталин спросил его: «Там били?» – «Били, товарищ Сталин». – «Сколько у нас ещё людей “чего изволите?”». Говорят, во время той встречи Сталин попросил у Рокоссовского прощения. В это трудно, почти невозможно поверить, зная характер диктатора. Но, возможно, мы ещё многого не знаем…
Встреча же была. Возможно, она произошла в Генштабе. Возможно, на даче Сталина или в кремлёвской квартире, где Верховный тоже принимал, но там учёт посетителей и гостей не вёлся.
В этот раз он вошёл к Верховному вместе с А. М. Василевским и Н. Ф. Ватутиным. «Рассматривался вопрос об освобождении Воронежа, – вспоминал маршал. – Ватутин предлагал наступать всеми силами Воронежского фронта непосредственно на город. Мы должны были помочь ему, сковывая противника на западном берегу Дона активными действиями левофланговой 38-й армии. Я знал, что Ватутин уже не раз пытался взять Воронеж лобовой атакой. Но ничего не получилось. Противник прочно укрепился, а нашим войскам, наступавшим с востока, прежде чем штурмовать город, надо было форсировать реки Дон и Воронеж. Я предложил иной вариант решения задачи: основной удар нанести не с восточного, а с западного берега Дона, используя удачное положение 38-й армии, которая нависает над противником севернее Воронежа. Для этого надо только подтянуть сюда побольше сил, причём по возможности скрытно. При таком варианте удар по воронежской группировке наносился бы во фланг и выводил наши войска в тыл противнику, занимавшему город. Кроме того, этот удар неизбежно вынудил бы противника ослабить свои силы, наступавшие против Юго-Западного фронта. В той обстановке такой вариант, по моему глубокому убеждению, был наиболее правильным».
Сталин не поверил в перспективу плана Рокоссовского.
В сентябре войска Ватутина, усиленные резервами Ставки, атаковали. Штурм не удался. Умело организованная оборона противника прерывала огнём и контратаками любую попытку ударной группировки Воронежского фронта продвинуться к Воронежу. Измотав наши войска, немцы перешли в наступление, и положение Ватутина снова ухудшилось.
А южнее начиналась битва за Сталинград. 19 августа немецкие танковые армии предприняли мощное наступление в направлении на Сталинград. Уже через несколько дней оборона наших войск оказалась прорванной, и вскоре авангарды 6-й армии генерала Паулюса[78] вышли к Волге, охватывая город с трёх сторон.
Снова, как и год назад под Москвой, обстановка накалилась до предела. Снова решалось – быть или не быть.
Накануне немецкого прорыва к Волге в наших войсках зачитали Приказ № 227, получивший народное название «Ни шагу назад». Суть приказа, если отбросить все его констатации и обязательный пафос момента, сводилась к следующему: необходимо любой ценой остановить прорвавшегося на юг врага; отход, не санкционированный высшим командованием, считать предательством и дезертирством; лица, повинные в таком отступлении, должны быть либо арестованы, либо уничтожены на месте. Создавались заградотряды.
В это время с той же жестокой необходимостью командующий войсками Брянского фронта издал свой приказ: «Всех, замеченных в проявлении трусости и паникёрстве, взять под особое наблюдение, а в необходимых случаях, определяемых обстановкой, применять к ним все меры пресечения… вплоть до расстрела на месте».
