Дело под Вязьмой было проиграно. Жуков, как командующий войсками фронта, какое-то время пытался держать связь с окружённой группировкой, надеялся на Лукина, но все усилия оказались напрасными. Ни создать круговую оборону, ни организовать колонны для прорыва командующий 19-й армией не смог. Известно, что офицеры штаба выражали недовольство бездействием растерявшегося Лукина, его последними приказами, носившими явно пораженческий характер. Известно также, что те же офицеры не позволили ему выехать из «котла» на танке КВ и бросить, таким образом, своих солдат на произвол судьбы. Да и последнюю пулю – в ногу – он получил из мосинской винтовки. Кто стрелял, из донесений немецких солдат не ясно. Когда немцы обнаружили землянку и откинули полог, один из советских офицеров застрелился.
В плену генерал Лукин вёл себя мужественно, на предложение служить германской армии ответил резким отказом. Власова тоже не поддержал[45]. Но на первом допросе наговорил много лишнего: «Большевизм – это чуждое русскому народу международное и еврейское явление. Он мог пустить корни… в силу конъюнктуры, сложившейся после Первой мировой войны… Крестьян и рабочих обманули… Рабочий получает 300–500 рублей в месяц (и не может на эти деньги ничего купить). Всюду царят нужда и террор… люди приняли бы с благодарностью своё освобождение от большевистского гнёта… Несмотря на всё это, я не верю в возможность ни организованного, ни спонтанного восстания в России. Все, кто в течение двух десятилетий поднимался против Красных властей, уничтожены, сожжены или вымерли. Толчок должен быть извне… Если вы создадите русское правительство, то откроются надежды на то, что переход на сторону так называемого врага не явится предательством родины… Если это поход за освобождение России от господства Сталина… Известные русские деятели наверняка задумываются об этом… Не все они присяжные сторонники коммунизма… Но Россия должна существовать как страна, идущая рядом с Германией…»
По всей вероятности, Сталин протокол допроса Лукина не читал. Когда генерал прошёл курс обязательных мероприятий в подмосковном фильтрационном лагере, его личное дело положили на стол Сталину. Тот просмотрел и наложил резолюцию: «Преданный человек, в звании восстановить, если желает – направить на учёбу, по службе не ущемлять». И попросил передать ему «спасибо за Москву».
Рокоссовскому повезло. Он сумел вывести из Вязьмы свой штаб, некоторое количество войск, транспорта и часть тяжёлого вооружения.
Но что значит – повезло? Попав в вяземский молох и хорошо понимая, что происходит вокруг, он не пытался ухватиться за чужое стремя и случайно выскочить из-под огня. Шёл вместе со всеми. А на Можайском большаке – в буквальном смысле. Вместе с солдатами – по шоссе. С оружием в руках.
Из эссе маршала Казакова «Образ полководца»: «В первые месяцы войны очень часто употреблялось слово “окружение”. Это было отвратительное, паническое по своей сущности слово, а не военный термин. В этой связи мне хочется с чувством особого удовлетворения отметить, что когда под Вязьмой наш штаб оказался в тяжёлом положении и когда почти со всех сторон нас окружал враг, я ни разу не слышал, чтобы офицер или боец произнёс слово “окружение”. В колоннах царили полное спокойствие и возможный в тех условиях порядок. Я глубоко убеждён, что в этом большая заслуга К. К. Рокоссовского, который в самых сложных ситуациях не терял присутствия духа, неизменно оставался невозмутимым и удивительно хладнокровным.
Константин Константинович обладал и другими драгоценными качествами, которые имели огромное влияние на окружающих и в постоянстве которых мы неоднократно убеждались в годы войны и после её окончания. Будучи безусловно строгим начальником, он никогда не был груб с подчинёнными, не прибегал к брани, как это с некоторыми бывало на фронте. Особенно поражала в нём способность воздействовать на провинившихся, ни в какой мере не унижая их человеческого достоинства.
За все эти бесценные качества нашего командующего по-настоящему любили и глубоко уважали не только в нашем штабе, но и в войсках (сначала армии, а потом и фронта)».
Новый командующий начал энергично строить московскую оборону. Вскоре Жуков вызвал к себе Рокоссовского.
В мемуарах маршал дал весьма лаконичную, но точную характеристику своему бывшему сослуживцу и однокашнику, каким он его увидел во время той непродолжительной встречи: «Он был спокоен и суров. Во всём его облике угадывалась сильная воля. Он принял на себя бремя огромной ответственности».
Потрясающая, почти шекспировская ремарка. Она относится не только к Жукову, но в той же мере и к самому автору.
