Разговор за столом, как и вчера, велся больше по-французски и по-немецки, однако сделался более свободным и одновременно более серьезным: присутствие генералов не мешало адъютантам обсуждать политические вопросы. Самым горячим спорщиком был поручик князь Барятинский, несмотря на свое заикание; капитан Бурцов в чем-то возражал ему, а в чем-то соглашался; подполковник Пестель следил за спором подобно естествоиспытателю, производящему опыт, а затем несколькими точными фразами завершал его или направлял в новое русло.
– Ум светлый, и польза от него велика, хотя душевных качеств его хвалить не стану, – негромко сказал Киселев, склонившись к Орлову. И добавил в полный голос, увидев, что Пестель смотрит в их сторону: – Конь выезжен отлично, я сам надел на него узду, он к ней привык и повинуется; я берегу его для дела.
Орлов вгляделся в округлое лицо с хрящеватым носом и маленьким чувственным ртом. Жидковатые черные волосы были зачесаны с висков на убегающий к макушке лоб точно так же, как у Наполеона, и это вряд ли случайность: то же непроницаемое выражение, та же манера смотреть на собеседника сверху вниз, даже при невысоком росте. Только глаза не серые, а темно-карие, почти черные, ощупывающие и проникающие в глубину. За последние два дня Михаил Федорович часто слыхал имя Пестеля – любимого адъютанта Витгенштейна, для которого тот недавно выхлопотал чин подполковника в обход других офицеров. Ему хотелось составить собственное мнение об этом человеке, понять, так ли он умен, как о нем говорят, и можно ли доверять ему.
Барятинский, горячась, обличал гасителей вольности и карателей собственного народа, ссылаясь на примеры в Испании; Орлов не сразу понял, что говорит он, однако, о недавних событиях в России – в Миусском округе и трех уездах Екатеринославской губернии. Он прислушался: поручик восхищался крестьянами, не устрашенными картечью, от которых не добились раскаяния плетьми и кнутом. Их жены были готовы пожертвовать ради вольности даже своими младенцами, повергая их на землю перед казаками, присланными усмирять «бунт», – вот сцена, достойная Софокла и Корнеля! О, это вовсе не разбойники времен Пугачева или Стеньки Разина! Какая сила духа! Какая стойкость, какая верность идеалам! Разве найти хоть отблеск ее в душе генерала Чернышева или вице-губернатора Шемиота?
– Нет, господа, если бы мне приказали участвовать в этой расправе, я тотчас подал бы в отставку, но не сделался истязателем и палачом!
Киселев слегка приподнял правую бровь, на его лице отразилась снисходительность к неопытной юности и цинизм повидавшего жизнь человека: «Не ты, так другой сыщется». Орлов корил себя за то, что совершенно не интересовался донскими делами, не придав им значения, а ведь это не Франция и не Турция! Пока он писал письма друзьям, делясь с ними своими мыслями и сомнениями по поводу нового назначения, казаки и Мариупольские гусары штурмовали десятки селений в Бахмутском и Ростовском уездах, чтобы не дать искрам мятежа перекинуться в беспокойную Слободско-Украинскую и Воронежскую губернии. В самом деле, как бы он поступил, если бы его послали не освобождать греков, а расстреливать и пороть русских крестьян?
Бурцов поддержал Барятинского в том смысле, что подобные поступки еще больше портят нравы, а более всего – ложь, которой неизменно окутывают события такого рода. О восстании в Сальских степях не пишут в газетах, да что там – даже в циркулярных письмах, получаемых штабами; слухи противоречивы, каждый выгораживает сам себя, опасность преувеличивается, ответная суровость преуменьшается, государя намеренно вводят в заблуждение и не стыдятся этого! Однако это прекрасный случай наблюдать характер соотечественников, чтобы видеть то, что в нем есть хорошего и что подлежит исправлению. Не сходить со стези добродетели, но и не упускать возможности хотя бы уменьшить причиняемое зло, если нельзя предотвратить его, – вот цель жизни истинного гражданина. Уйти в отставку не есть высшая доблесть; гораздо достойнее, хотя и труднее, остаться на службе, чтобы потом, достигнув высших должностей, но не уронив своей чести, говорить царю правду и тем приносить еще большую пользу своему Отечеству. Sacrifier sa vie d'homme pour préserver la vertu de la nation[20]…
– Одной жизни не хватит, – возразил ему Пестель. – На исправление нравов потребны столетия. Я полагаю начать с другого конца: исправить правление, от коего уже и нравы исправятся.
Молодежь заспорила о том, что важнее – «голова» или «ноги», как в басне Дениса Давыдова. «Лестницу метут сверху», – вспомнились Орлову слова адмирала Мордвинова, которые пересказал ему Николай Тургенев. Он хотел повторить их вслух, но передумал.
