Мордвинов и Тургенев оказались на одной из верхних площадок этой лестницы – в Государственном совете, в департаменте государственной экономии, и что же? Все силы, которые они желали употребить для пользы России, приходилось тратить на борьбу с «автоматами из пудры и грязи, одушевленными подлостью и глупостью», как выразился Николай. Орлову вспомнилось его изящное лицо, точно вылепленное из воска, в проеме широкого окна. Дом Голицына на Фонтанке, где братья Тургеневы нанимают квартиру, стоит прямо напротив Михайловского замка, в окно третьего этажа видно опустевший, полузаброшенный дворец, хранящий память о жестоком убийстве… Так вот, департамент уничтожил винные откупа, заменив их государственной монополией, – чиновники принялись воровать напропалую. Тургенев дал своим дворовым вольную, а крестьянам заменил барщину оброком, сократив его на треть, – даже в Союзе Благоденствия никто не последовал его примеру. Николая с радостью приняли в «Арзамас», наделив прозвищем Варвик, но его раздражала болтовня людей, считавших себя умными, насмешки одних графоманов над другими, пустое зубоскальство. И это «лучшее общество»! Может, и в самом деле начинать лучше снизу? Упрочить фундамент?
На следующий день ездили в полевые лагеря смотреть учения. Стрельбою в цель Киселев остался доволен, а вот капитану, проводившему занятия по фрунту, велел усилить требовательность и отрабатывать учебный шаг – три шага в секунду. Состояние амуниции в одной из рот привело его в раздражение: лак на портупеях и ранцевых ремнях отслаивался, кивера не имели единообразия; офицеры получили выговор. Орлов молча слушал, как Павел отдает распоряжения, но, когда они остались одни, все же спросил: зачем понапрасну мучить людей? Здесь не столица с ее парадами, лучше готовить солдат к войне, обучая тому, что пригодится им в бою.
– Какой войне? – вскинулся Киселев.
«Если начнется война с Турцией, за Прут пошлют Киселева, а не меня», – пронеслось в голове у Орлова. Он отделался общими словами о том, что время сейчас неспокойное, загореться может в любой момент и с любого угла.
На обратном пути Киселев многословно доказывал, что учебный шаг весьма полезен и необходим. «Без него не сохранить милости государя, вот и вся его польза», – подумал про себя Орлов. Его начинал раздражать снисходительный вид Киселева, его поучающий тон. Чем, собственно, он заслужил право так держаться? Всего лишь оказался счастливее других, а счастье слепо.
Осмотрели шалаши и палатки, умывальные и столовые для солдат. Почувствовав неприязненную сдержанность в поведении Орлова (надо отдать ему должное: Павел Дмитриевич был чуток к таким вещам), Киселев заговорил о том, что людей у него вовсе не мучают. Наказывать солдат тесаками строго запрещено, как и бить их в лицо – за последнее он обещал взыскивать беспощадно, палки сохранены для исключительных случаев, по распоряжению высшего начальства, а никак не унтер-офицера. За соблюдением этих правил следят корпусные командиры, нижним же чинам знать об этом вовсе не обязательно: страх перед наказанием действеннее самого наказания.
Орлов пожелал увидеть ланкастерские школы; туда отправились после обеда.
– Стирайте…
Десять учеников положили левую руку на стол, взяв в правую комок пакли.
– …с досок! – гаркнул капрал.
Пакля заелозила по грифельной доске.
– Кажите доски!
Ученики взялись правой рукой за левый угол, левой за правый и развернули доски, демонстрируя их чистоту. «Указатель» повернулся к большой доске, стоявшей позади него на подпорках, и принялся выводить на ней большими печатными буквами слово «БОГЪ».
Заведовал школой молодой поручик, недавно выпущенный из Кадетского корпуса. Он пояснил, что это ученики пятого класса, освоившие грамоту наполовину. Начинают обучение с отдельных букв, рисуя их пальцем на песке, насыпанном на стол, – это первый класс. Затем переходят к слогам из двух букв, трех, четырех, односложным словам, двусложным и многосложным, учатся читать по Псалтири и писать письма домой, а еще цифрам и счету. Классов всего восемь, в каждом – по два указателя, или монитора, набранные из лучших выпускников восьмого класса: один учит, другой следит за порядком; над этими указателями стоят четыре главных: для письма, для чтения, для арифметики и для дисциплины, а уж с ними самими занимается учитель-поручик.
– По Псалтири читать учатся? – переспросил Киселев.
Поручик покраснел как красна девица (еще не научился обманывать начальство), генерал погрозил ему пальцем.
– Действительную пользу образование приносит только людям, призванным командовать другими, обязанные же повиноваться могут прекрасно обойтись и без него, – доверительным тоном сообщил Киселев Орлову, когда они шли к дворцовому парку. – Даже слушаются лучше.
