– Может, еще и обойдется, – ответил тот своим мыслям. – Ради Бога, не допускайте никаких собраний и неповиновения!
В три часа Вадковский с Кашкаровым вместе уселись писать свои донесения. После первых казенных фраз дело заглохло. С чего начать? По-хорошему – так надо бы перечислить все солдатские жалобы на полкового командира, но не подумают ли в штабе, что это офицеры вкладывают свои слова в уста солдат? Молчали-молчали, и вдруг нá тебе! Квирогами себя возомнили! Государь уехал в Троппау, где Меттерних, встревоженный революцией в Неаполе, собирает конгресс Священного союза; самодержцев страшит участь государей, которые из повелителей своего народа сделались покорными исполнителями его воли. Пуганая ворона боится куста. Ах, как все глупо, как не вовремя!
В двери с шумом ввалился ездовой, звеня шпорами: его высочество Михаил Павлович требуют полковника Вадковского немедленно к себе! Иван Федорович надел шинель и поехал во дворец.
Великий князь был немного похож на старшего брата, но не стремился ему подражать. Глаза его смотрели не кротко и печально, как у Александра, а бесстрастно и неумолимо, губы были твердо сжаты, и все его еще юное лицо с нежным румянцем во всю щеку казалось непроницаемым для человеческих чувств. По-наполеоновски сложив руки на груди, он ровным голосом спросил Вадковского, что делается в полку и нет ли в нем какого беспорядка.
– Ваше высочество, везде порядок и тишина, насколько я мог заметить. Люди сходили к обедне; первая гренадерская рота готовится завтра заступить в караул.
В выражении лица и позе Михаила Павловича не изменилось ровным счетом ничего: приговор был уже вынесен. Вадковский все же попытался обжаловать его:
– Ваше высочество! Вчерашнее несчастное происшествие не настолько важно, чтобы доводить его до сведения высшего начальства. Прошу вас ограничиться домашним наказанием и тем прекратить его раз и навсегда.
– Домашним наказанием? – великий князь сменил опорную ногу. – Ступайте в роту и привезите сюда зачинщиков беспорядков. Пусть их выдадут сами нижние чины, только так они смогут доказать, что раскаиваются в своем проступке.
…Выстроенная в коридоре рота молчала. Вадковский совершенно обессилел. Жалость и возмущенное чувство справедливости сменились в нем злостью на тупое упрямство, но теперь выдохлась и она: спокойное, отрешенное молчание начало внушать ему уважение своею скрытою мощью.
– Ребята! – снова заговорил он охрипшим, надломленным голосом. – Мне из вас каждого жаль, но поймите же, наконец! Кто-то должен отдать себя в жертву! Не пропадать же всем! Начальство успокоится, все пойдет по-старому…
– А коли по-старому, так лучше уж всем один конец, – произнес чей-то голос.
Вернувшись к великому князю, Вадковский застал у него начальника штаба. Покаянный рапорт оба выслушали без удивления.
– Наказать розгами каждого десятого и распределить между другими ротами, – сказал Михаил Павлович Бенкендорфу, словно продолжая прерванный разговор.
– Успеется. – Генерал тоже выглядел усталым. – Полковник! Командующий корпусом желает сделать допрос роте его величества, однако он нездоров и не может приехать в полк. Приведите роту к восьми часам в штаб Гвардейского корпуса. Рядовым быть в шинелях с фуражками, унтер-офицерам – в киверах и с тесаками.
– Слушаюсь!
Вечер был темным, холодным, но не ненастным. Пройдя берегом Фонтанки, у Аничкова моста свернули на Невский проспект и зашагали прямо по булыжной мостовой, мимо лип и чугунных фонарных столбов в лужах яркого света. Кучера придерживали коней, давая дорогу семеновцам; гулявшие по тротуарам останавливались взглянуть на них, порою выкрикивая приветствия и взмахивая руками; дамы выглядывали из окошек экипажей, ребятишки и зеваки увязывались следом. Солдаты шли в ногу, молодцевато выпятив грудь.
К восьми часам рота построилась на Дворцовой площади, превращенной за лето в большую стройплощадку. Вадковский и Кашкаров направились к зданию штаба, чтобы доложить о прибытии; Васильчиков сидел в прихожей. Вид у него в самом деле был нездоровый.
– Ступайте в манеж, – сказал он осипшим голосом.
В ярко освещенном экзерциргаузе уже стояли две роты Павловского полка в полном снаряжении. Семеновцев поставили между ними.
– Как вам не совестно бунтовать! – каркал Васильчиков, проходя перед строем. – Вы опозорили имя гвардейцев! Имя семеновцев! Сейчас из крепости пришлют конвой, и вас доставят туда.
– Сами пойдем! – зашумели мятежники. – Куда прикажут! Своею охотою! Не нужен конвой! Хоть с одним инвалидом!
Конвоировать семеновцев выпало павловцам. Некоторые обнимались с арестантами, иные даже плакали. Кашкаров ушел вместе со своими гренадерами; Вадковскому Васильчиков приказал передать Шварцу, чтобы нарядил в завтрашний караул других людей – по двадцать человек от каждой роты. И самое главное – все правила в полку должны остаться без изменений! А то еще нижние чины возомнят, будто способны своими требованиями сделать отмену по службе.
