Конечно: тут уж – кто кого. Если смотры отменить, солдаты решат, что их взяла, и потребуют большего. А если они завтра не подчинятся? Эх, был бы здесь Ермолаев! Он умел говорить со Шварцем, может, и Кашкарова бы научил. Но он со второго октября в отставке с полковничьим мундиром… Уж не нарочно ли его прошение так быстро удовлетворили?
Кашкаров даже остановился, пораженный этой мыслью. Шварц просто-напросто боится их! Всех: и офицеров, и солдат. Он много раз говорил, что недостоин командовать Семеновским полком, и после таких признаний лютовал еще пуще. Жестокость – месть другим за собственный страх. Сколько людей перевели в армию! И сейчас он просто испугался. Не знает, что делать, и уповает на волю Божию – утро вечера мудренее.
Вадковский явился в семь утра.
– Рота, стройся!
Брагин отдал рапорт и протянул ротному записку с именами зачинщиков; Кашкаров не глядя сунул ее в карман. Он не выспался, голова его болела, и сердце грызло тоскливое предчувствие.
Отобрав десять человек для смотра у полкового командира, Вадковский принялся доказывать солдатам, что вчерашнее их поведение было дерзким, неподобающим. Они – государева рота! Его слушали в хмуром молчании.
– Государева рота, а копейки лишней не имеем, – раздался чей-то голос, когда полковник закончил.
– Все достатки на беленье амуниции уходят! – поддержали его другие. – А на вольные работы более не отпускают!
– В церковь в Господень день – и то не попасть! Христианского долга не исполнить!
– Усы чернить заставляет, а потом с корнем рвет! За малейшую провинность – палки! Вот те и государева рота!
На стиснутых кулаках Вадковского побелели костяшки пальцев, ногти вонзились в ладони.
– Рота, разойдись!
– Я к Шварцу, – сообщил Вадковский Кашкарову. – Хорошо, что на развод сегодня идти не нам.
Развод караулов был в десять утра.
Оставшись в казарме, Кашкаров томился в ожидании. Вернулись солдаты, отобранные для десяточного смотра. Полковник Шварц ничего не сказал им по поводу вечернего происшествия, как будто ничего и не было, однако придирался меньше обычного. Нижние чины отправились на завтрак; фельдфебель просил господина капитана не побрезговать и разделить с ним трапезу; Кашкарову кусок в горло не лез. Ближе к одиннадцати возвратился Вадковский, с ним был Бенкендорф. Генерал приказал строить роту, но повзводно: стрелков – в верхнем коридоре, гренадеров – в среднем.
– Что? Почему? Зачем разлучают? Вместе были, вместе и ответ держать! – носилось под сводами.
– Ваше превосходительство, люди недовольны тем, что их разделили. – Вадковский смотрел прямо в голубые глаза Бенкендорфа. – Прикажите свести их в одном месте.
Взгляд генерала впился в зрачки полковника, словно по очереди вспарывая оболочки слов, пока не обнажатся мысли.
– Хорошо, – коротко сказал он, шевельнув рыжеватыми кошачьими усами. – Пусть все построятся на первом этаже. Говорить с ними буду я.
Мерный стук каблуков по стертым плитам, сопровождаемый тоненьким звоном шпор, прекратился на середине коридора.
– По какой причине вы собрались на перекличку без приказания и не разошлись, когда вам было приказано?
У Кашкарова шумело в ушах, он покраснел как вареный рак, зато Вадковский рядом с ним был бледен как полотно.
– Виноваты! Начальством нашим довольны! Виноваты! Просьбу хотели подать! Не уважили! Претензию имеем!..
Солдаты говорили все разом. У Бенкендорфа дернулась щека, он сердито топнул ногой, звякнув шпорой.
– В чем состоит ваша жалоба? Пусть говорит кто-нибудь один!
Солдаты переглядывались, никто не решался выступить вперед. Но вот из смутных перешептываний сложилось одно короткое слово, выстреливавшее то тут, то там:
– Шварц! Шварц! Тиранит! Бьет! Службы много ненужной!..
– Молчать! – крикнул Бенкендорф. – Кто подговорил вас объявить претензию? Три шага вперед!
Шеренги застыли в полной тишине. Сунув руку в карман, Кашкаров отщипывал кусочки от измятой, размокшей в потной ладони записки Брагина.
– Кто зачинщики? Ну?
– Никто! Сами! Вместе решили! Все!
Рота снова гудела. Вадковский приблизился к Бенкендорфу.
– Ваше превосходительство, три остальные роты тоже неспокойны.
Генерал метнул в него быстрый взгляд.
– Так ступайте и успокойте их!
Вадковский взглянул на Кашкарова.
– Рота! Разойдись! – крикнул тот.
Бенкендорф быстро шел к выходу; Вадковский и Кашкаров едва поспевали за ним, держась на два шага позади.
– Беспорядки прекратить, зачинщиков выявить, представить мне письменные рапорты нынче же вечером, – отрывисто говорил генерал, не оборачиваясь.
Ему подвели коня, он вскочил в седло и ускакал, сопровождаемый адъютантом.
Слух о том, что в государеву роту приезжал начальник штаба и разбирал их жалобу, уже облетел другие казармы. Солдаты собирались кучками, толковали между собой – не заявить ли тоже претензию? Капралы их разгоняли, унтер-офицеры обходили комнаты и выгоняли самых болтливых на плац. В полковой церкви звонили в колокола, сзывая к обедне.
– Иван Федорович, что происходит?
Сергей Муравьев-Апостол нагнал Вадковского и пошел рядом в ногу.
