Граф Милорадович в письме к Маслову выразил надежду, что тот сам захочет освободить одаренного человека, который сможет принести пользу обществу, будучи на свободе, но будет совершенно потерян для него в состоянии рабства. «Зачем он вам?» Маслов отвечал, что Сибиряков сделался ему совершенно необходим как достойный доверия письмоводитель и умелый кондитер; он ни за что не решился бы продать его опять в крепостное право, но на свободу, да еще чтобы сделать угодное его сиятельству, – отчего же? Вот только на замену Сибирякову потребуется целых два служителя, что введет его в большой расход, а он не желал бы стеснить издержек на воспитание своих малолетних детей… За Масловым состоят две тысячи сто с лишним душ в разных губерниях, и он жалуется на безденежье!
Покойный дядя Якушкина, от которого он унаследовал Жуково, был далеко не так богат, но тоже заводил барские затеи – имел свой оркестр из двадцати музыкантов и певчих. Пока Иван воевал за границей, дядя продал оркестр графу Каменскому за сорок тысяч рублей. Двое из музыкантов были записаны за самим Якушкиным; когда он вернулся из похода, граф любезно сообщил ему, что заплатит за них четыре тысячи, и просил совершить купчую без замедления. Иван отвечал, что людей своих не продаст ни за что и никому. На другой же день он выдал им отпускную.
Своих мальчиков он тоже отпустит на свободу. Запишет их в дворовые и выдаст им вольную. Мало ли что с ним может случиться. Тогда его имение заберут в опеку, а то еще государь пожалует его кому-нибудь…
В Жукове Якушкина дожидалось письмо, которое оставил «какой-то ахвицер, прискакав учёра и жестоко[29] уехав». Увидав знакомый почерк, Якушкин ахнул, выбежал из дома с письмом в руке, словно собирался мчаться вдогонку, но потом раздумал и вернулся.
Иван Щербатов сожалел о том, что не застал его: он получил отпуск на полгода, который желал бы превратить в бессрочный и, дождавшись только производства в следующий чин, выйти в отставку. Ермолаев уже подал прошение и ждет ответа. Он и братья Чаадаевы проводили Щербатова до Царского Села, далее с ним ехал Рачинский, но его пришлось оставить в деревне, в хлопотах, поэтому до Смоленска Иван добирался один, заехал в Жуково, узнал, что и у Якушкина большие хлопоты, теперь поскачет в Дорогобуж, оттуда в Москву, а оттуда в деревню. Муравьев и Тухачевский ему кланяются. Кюхельбекер[30] вышел в отставку и направляется за границу – секретарем обер-камергера Нарышкина. Свидеться теперь удастся не скоро, потому что из деревни Щербатов вновь поскачет в Москву. Царь уехал в Варшаву, когда будет назад, неизвестно; Иван не знает, чего ему ожидать, а потому не может ни на что решиться…
О своей сестре он не написал ни слова. Боится разбередить рану.
Она по-прежнему сочится кровью. Не так уж много времени прошло с рокового дня 12 ноября 1819 года, когда в сердце Якушкина вонзили раскаленный кинжал: Телания[31] вышла замуж! Он до последнего момента надеялся на чудо: свадьба расстроится, что-нибудь ей помешает… Но вызывать на дуэль Федора Шаховского, как в свое время Нарышкина, Иван не стал. Федор – умный и честный человек возвышенной души, полковой товарищ, «брат» по масонской ложе и по Обществу. Теперь он адъютант Паскевича, который, в свою очередь, состоит при Михаиле Павловиче. Жизнь в Петербурге, высший свет, свой выезд, балы, наряды, гостиные – конечно, Иван не смог бы дать Телании всего этого. К тому же Шаховской ее любит. И все же Якушкин до сих пор не может смириться с тем, что его собственная любовь – долгая, преданная, страстная – оказалась отвергнута. Да, отвергнута! Его пылкая страсть – не теплая душевная привязанность, способная питаться малым: все или ничего! Иван сжег письма, в которых Телания называла его своим братом и другом. Вот уже десять месяцев, как он не справлялся о ней. Но это не значит, что он забыл ее. О, где найти волшебное средство, чтобы забыть? Унять эту боль? Щербатов все понимает. Возможно, потому и уехал так скоро: он похож лицом на свою сестру. Однако досадно, что они разминулись! Как давно Якушкин не говорил ни с кем из нынешних семеновцев! Что-то они поделывают?
Казарма «государевой роты» гудела. Во всех комнатах спорили; одни доказывали что-то, стуча себя в грудь кулаком, другие махали рукой и отворачивались, но первые не унимались.
– Выходи на перекличку! – послышалось из коридора.
Споры стихли. Что? Как? Присылали же сказать от фельдфебеля, что вечерней переклички не будет?
