– Николай, послушай! «Скажите, что должно ожидать от царя, разве того, чтобы он нас заставил друг с друга кожу сдирать! Поймите всеобщую нашу глупость и сами себя спросите: кому вверяете себя и целое отечество и достоин ли сей человек, чтоб вручить ему силы свои, да и какая его послуга могла доказать, что он достоин звания царя? И если рассмотрите дела своего царя, то совершенно не вытерпите, чтобы публично не наказать его».
Николай вскочил и подошел к брату, теперь они читали вместе:
«Удивительное заблуждение наше! У государя много войска, но это вы сами и есть, а потому вы составляете силу государя, без вашего же к нему послушания он должен быть пастухом. Потому войско должно себя почитать в лице царя, ибо оно ограждает своими силами отечество, а не царь. Царь же значит приставник или сторож всеобщего имущества и спокойствия, но вы, воины, почитаете его не только полным владетелем имущества, но и в жизни вашей хозяином. Жалуйтесь, что солдатская жизнь несносна; но жалуйтесь себе и на себя, ибо от самих вас бедствие происходит. Беспечность и слабость к царю навлекла на вас великое несчастие: если и еще продолжите не радеть о своем благе, то сделаетесь виною своей погибели».
– И много таких прокламаций обнаружено?
– Две или три, но возможно, что есть еще. Солдаты говорят, что их принес какой-то юродивый. Мне дали под честное слово, я должен скоро вернуть; не мешало бы сделать список.
Александр опустил крышку секретера, достал из ящика стопку бумаги, сел на стул. «Опять Иван забыл наполнить чернильницу!»
– Не может быть, чтобы это сочинил кто-то из солдат или даже штабной писарь, – сказал Николай, просматривая последние страницы, пока брат переписывал первую. – «Вы защищаете отечество от неприятеля, а когда неприятели нашлись во внутренности отечества, скрывающиеся в лице царя и дворян, то безотменно сих явных врагов вы должны взять под крепкую стражу и тем доказать любовь свою друг к другу. Вместо сих злодеев определить законоуправителя, который и должен отдавать отчет во всех делах избранным от войска депутатам, а не самовластителем быть. Взамен государя должны заступить место законы, которые отечеством за полезное будут признаны. По таковым народ должен управляться чрез посредство начальников…» Настоящая конституция! Это писал офицер. Наш, русский Риего. Он выдает себя за солдата, но разве стал бы нижний чин обращаться к своим товарищам: «Господа воины»? Он пишет: «Кровь моя должна быть пролита рукою тирана». Разве кому-нибудь из семеновцев уже вынесли смертный приговор?
– Суда еще не было. До возвращения государя это невозможно.
– «Любитель отечества и сострадатель несчастных. Единоземец». Нет, это писал образованный человек.
– А как же этот… Гущевозов? – спросил Александр, не отрываясь от своего занятия.
Степан Гущевозов был унтер-офицером гвардейского егерского полка, который ранним утром восемнадцатого октября послали занять семеновские казармы. Егеря долго не желали повиноваться приказу, генерал Бистром все-таки заставил их себя слушаться, но Гущевозов после сказал одному преображенцу, что за семеновцев нужно вступиться всем: «Взбунтуется вся гвардия – не Гишпании чета, все подымет». Его арестовали и посадили в Шлиссельбургскую крепость.
– Нет, – покачал головой Николай, – здесь изложен четкий план, и говорится не только об искалеченных солдатах, но и о замученных работой хлебопашцах… А что, Муравьев-Апостол все еще в тюрьме?
– Его выпустят нынче вечером, но не может быть, чтобы это он писал, – возразил Глинка. – За ним следят, и за другими офицерами тоже. За поимку сочинителя назначена награда – десять тысяч рублей.
– Сочинитель называет царя разбойником, а всех дворян – тиранами, – заметил Александр. – Пишет, что дворяне убили императора Павла, дворяне же ломают кости солдатам и продают крестьян, как скотов, не дают народу доступа к образованию. Присяга Александру была вырвана под принуждением! Это уже не испанская революция, а французская! Сергей Муравьев был в Европе в ту злосчастную пору, вряд ли он хочет ее повторения у нас. А Матвей сам рассказывал мне, что пяти лет от роду плакал при звуках «Марсельезы»!
– Предотвратить кровопролитие в наших силах, – сказал Глинка. – Но только надобно уже действовать!
Решительность его тона совершенно не вязалась с простодушным выражением его круглого лица с коротким носом луковкой.
– Действовать!
Николай сделал несколько шагов по комнате, запустив пальцы в волосы и с силой проведя ими от висков к затылку.
– Кому? Как?
– Преображенцы сочувствуют семеновцам; они сказали Васильчикову, что негоже губить три тысячи человек ради одного тирана Шварца, – горячо заговорил Глинка. – Гренадеры, стоявшие в карауле в крепости, кричали, что завтра дойдет черед и до Стюрлера[32]! Бенкендорф своими мерами старается упредить всеобщее неповиновение полков, потому что считает его более чем вероятным!
