«Я с неделю всего с проездом пробыл в Кексгольме; ездил прощаться с 3‑й гренадерской и хотел непременно по приезде моем сюда тотчас отправиться к тебе, несмотря ни на дорогу, ни на что (ибо и без того меня брат ожидает в Москве). Чтоб хотя самому каким-нибудь манером, употребив все свое красноречие, уверить тебя, что совершенно понапрасну ты вздыхаешь и крушишься, и хотя ты и говоришь les absents ont toujours tort[35], но в этом случае совсем не то – а по-моему, кажется, еще хуже сделаешь, ибо могут подумать, что, верно, что-нибудь есть, что ты прискакал прежде срока, ибо кого надо, так потребовали после уже тебя; незадолго перед историей поехал в отпуск Казнаков, которого дня с три или четыре после происшествия и потребовали сюда из Твери; он уже дней с десять или более находится здесь; а про тебя напротив (я слышал именно от генерала Потемкина), и вообще все в городе толки, которые можно почесть хотя немного на правду похожие: говорят, что если б ты не был в отпуску, так, верно, бы во всем полку более ничего не случилось, как то же, что в государевой роте, и все обвиняют Шварца, что он дал командовать ротою Тулубьеву. Мой совет: сидеть у моря преспокойно и ждать погоды; ты сам рассуди: совесть твоя чиста, ты службу исполнял как нельзя лучше, чем же ты виноват?»
Исписав еще страницу и закончив уверениями в искренней дружбе, Ермолаев сложил письмо, запечатал и хотел отослать на почту, но задумался: а может, отнести его к Игнату? Эстафеты пьяны и медленны, камердинер старого князя – более надежный почтальон, он отправит письмо с проворным Ванюшкой, и выйдет быстрее: три дня – и в Москве.
Слуга подал вычищенную шинель, кучер заложил кобылу в дрожки, чтобы ехать на Сергиевскую. Ермолаев решил отвезти письмо сам; ему не сиделось в четырех стенах, хотелось действия, движения.
Он примчался в казармы сразу, как только узнал об «истории». Шварца нигде не могли отыскать; Ермолаев написал ему гневное письмо, запоздало высказывая все то, что должен был сказать гораздо раньше и прямо в глаза. Его несказанно мучила совесть: подавая Шварцу прошение об отставке, он смешался от вопроса: «Вы это из-за меня?» и промямлил: «Нет, вовсе нет, из-за другого». Надо было сказать, что да, из-за него, потому что невозможно служить под началом бесчестного человека, которого отвергает человечество! Но Сергей Муравьев-Апостол отговорил его посылать теперь это письмо: время думать о другом. Муравьев двое суток не спал, ходил как автомат и плохо соображал… Ермолаев несколько раз ездил из казарм в крепость, чтобы передать арестантам нужные вещи и последние копейки, собранные их женами, а Муравьева еще и посадили под арест на три дня за посылку в крепость унтер-офицера утайкою…
Обрескова назначили командовать нижними чинами, оставшимися в казармах, – писарями, музыкантами, мастеровыми и прочими нестроевыми, Казнакова – возвращавшимися из госпиталей. Вадковского же, не дав ему даже проститься с родными и собраться в поход, отправили со вторым батальоном, при всех офицерах, в Свеаборг, Яфимович повел третий батальон пешим порядком в Кексгольм. Говорили, что Бенкендорф требовал сослать бунтовщиков на Кавказ, воевать с горцами, но Васильчиков выбрал ближнюю Финляндию.
Петр Великий в свое время издал закон, запрещающий поздней осенью пускать военные корабли в море, однако Васильчиков им пренебрег. Более того: Вадковскому сделали выговор за раздачу солдатам денег вопреки приказанию начальства (офицеры, жалея голодных замерзших солдат, устроили складчину, чтобы облегчить их участь). Единственное, что позволили, – отслужить молебен перед отплытием, после чего люди погрузились на ветхие суда и отправились в путь под снегом и дождем, подгоняемые студеным ветром. «Патрикий», на котором была рота Тухачевского и 6‑я фузилёрная, выдержал сильную бурю и через пять дней плавания прибыл в Свеаборг, откуда Вадковский сразу написал, что ничего не знает об участи двух других транспортов. Думали уже, что две остальные роты погибли, как вдруг получили известие из Ревеля о том, что оба судна прибило туда. На одном из них был Иван Рачинский – младший брат Василия и Платона, недавно вступивший в полк подпоручиком. В Ревель спешно отправили Муравьева-Апостола и полковника Нарышкина; Сергей даже не успел ни к кому заехать перед отъездом.
Ермолаев помчался к Яфимовичу в Кексгольм. Шаховской одолжил ему зимнюю повозку, потому что выпал снег, но вдруг началась оттепель, дорогу развезло. Бросить кибитку было нельзя, и полковник застрял на три дня в Богом забытом городишке из низеньких деревянных домишек вдоль грязных немощеных улиц, с ветхою церковью и двумя десятками лавок.
