Кексгольм находился на острове посреди порожистой Воксы; Кукушкин пролив, по которому он получил свое название, отделял его от другого островка – с заброшенной крепостью, превращенной в острог. На третьем стояла приземистая круглая каменная башня, соединяемая с крепостью деревянным мостом, ворота которого были обиты старинными шведскими латами. Башню называли Пугачевской: там до сих пор жили дети Емельяна Пугачева – сын и две дочери, которым уже перевалило за пятьдесят. Не быв среди бунтовщиков по малолетству и не запятнав себя никакими преступлениями, они всю жизнь провели под надзором, не имея права отлучаться из крепости, хотя и не под замком.
Всего населения набиралось до полутора тысяч человек, в основном кореляки (так здесь называли финнов), из русских – только военные: с тех пор как царь своим манифестом включил Выборгскую губернию в состав Великого княжества Финляндского, гражданские повалили вон. За самым нужным требовалось посылать в Петербург, за сто пятьдесят верст; рыба была ужасно дорога, хотя в устье Воксы ловились сиги и лососи: почти всю рыбу увозили в столицу. Семеновцы со слезами говорили своему бывшему ротному командиру, что живут в Финляндии, совершенно как в аду. Ермолаев отдал им все наличные деньги и взял слово написать ему с нового места службы, потому как полк, скорее всего, расформируют.
…Несмотря на субботний день, столичные улицы были малолюдны, нахохлившиеся квартальные съежились в своих будках, опираясь на алебарды; пронизывающий ветер загонял праздношатающихся обратно под защиту стен. А до отъезда Ермолаева в Кексгольм по улицам разъезжали патрули, скакали сломя голову адъютанты, полки гоняли туда-сюда, везли куда-то пушки, во всех кварталах толпился народ… Свернув на Садовую, кобыла припустила рысью. Навстречу бойко катила английская коляска, в которой сидел гусарский офицер с надменно-красивым лицом. Ермолаев ткнул своего кучера в спину, чтобы остановился, и замахал рукой Чаадаеву.
Велев своим людям потихоньку ехать к Дворцовой набережной и ждать их там у ограды, приятели вошли в по-зимнему унылый Летний сад. Статуи были укутаны грубыми рогожами и циновками, вместо померанцевых и лимонных деревьев зияли прогалы и вдавленные в землю следы от кадок; в темном зеркале Карпиева пруда, осыпанном мертвыми листьями, отражались оголенные деревья, но не лебеди. Все настраивало на меланхолический лад, склоняя к философии.
– Знаешь, Ермолаев, я намерен просить об отставке. Только прошу тебя, не говори пока никому.
Они молча сделали несколько шагов по припорошенной снегом аллее.
– Из-за Васильчикова? – спросил Ермолаев.
Чаадаев на днях вернулся из Троппау, куда ездил к царю с донесением Васильчикова о происшествии в Семеновском полку. Донесение, разумеется, было секретным, но все знали, что командующий корпусом выставил главным виновником беспорядков Потемкина, распустившего полк своим мягким управлением, и писал государю, что в случае войны на начальника пехотной дивизии нельзя положиться, от него следует избавиться для пользы службы. Многие бывшие семеновцы, даже Шаховской, осуждали Чаадаева: зачем он не отказался? Но Ермолаев верил, что Петр не просто так вызвался ехать: наверняка он надеялся извлечь наибольшую пользу из личной встречи с царем, рассказать ему об «истории» своими словами… Обратно ротмистр вернулся с приказом императора об уничтожении нынешнего Семеновского полка – распылении его по другим частям, предании виновных военному суду и наказании их по всей строгости закона.
– Нет, из-за Шеппинга, – неожиданно ответил Чаадаев.
– Как?
Полковник Отто Фридрих Шеппинг, курляндский барон, сам себя именовавший Дмитрием Андреевичем, служил помощником Бенкендорфа, тогда как Чаадаев был адъютантом Васильчикова.
– Он вздумал меня поздравлять: будто бы я, за отлично исполненное поручение, должен, по возвращении царя, ожидать вензеля флигель-адъютанта. Он совершенно уверен, что я затем и скакал в Силезию! Так вот, я откажусь от милости, которой, по мнению сих злых глупцов, упорно добивался! Мне не нужны их похвалы! Они марают не лучше дегтя.
Желтой искоркой промелькнула синичка, пристроилась бочком на дерево, уцепившись за кору острыми коготками, критически посмотрела на людей круглым черным глазком, звонко цвинькнула и улетела.
– Поверь, Чаадаев, я очень понимаю тебя и сам бы то же сделал, но хорошо ли это? Велика важность, чтó станет Шеппинг говорить, его никто за умного человека не почитает, разве что в салонах, да и то не всех, у тетушки твоей его и принимать не станут…
– Да если бы только Шеппинг! – на лице Чаадаева отразилось внутреннее страдание.
Они подошли к полуразобранному Кофейному домику и свернули в боковую аллею.
– Знаешь, каков был первый вопрос, сделанный мне государем? Смотрели ли с балконов иностранные посланники, когда Семеновский полк увозили в Финляндию. Я успокоил его на сей счет, сказав, что ни один из них не живет на невской набережной. Потом он спросил, на кого имеют подозрение в возмущении полка, и прибавил, что сам подозревает Греча.
– Греча?!
