Это здание больше остальных облюбовали бомжи. Его было проще протопить разведенным костром, поэтому любая попытка ограничить доступ внутрь сразу же обрекалась на провал. После покупки комплекса на аукционе окна и дверной проем заколотили досками, но уже сейчас некоторые из них успели оторвать. Зданию предстояла более серьезная консервация, да и бездомных в стоящие этой зимой жуткие морозы было по-человечески жалко, поэтому заново дыры не заколотили. Может, и зря.
Гордеев заглянул внутрь. Темно и тихо. Ничего подозрительного он не заметил. На заметенном снегом подоконнике у открытого окна никаких следов. Он двинулся к третьему зданию – двухэтажному, стоящему в глубине участка, ближе всего к будущим строительным котлованам. Именно оно и горело уже два раза с начала этого января.
В нем частично уцелели оконные стекла, хоть и не везде. К примеру, окно на первом этаже, через которое в первый раз метнули банку с подожженной краской, разбито, а доски, которым его пытались заделать, отодраны. Гордеев подумал, что Макаров, когда поправится, оторвет им с Феоктистычем голову и в общем-то будет прав. Консервация объекта, конечно, дело не быстрое, но и такому разгильдяйству не место, это уж точно.
Мысль пришла и ушла, вытесненная резким чувством тревоги, таким внезапным, что Гордеев на мгновение перестал дышать. От темнеющего красным кирпичом здания исходила, нет, не опасность. Скорее, безысходность, ужас… Он был таким ощутимым и вязким, что Александр физически не мог сделать больше ни шагу.
– Успокойся, истеричка, – сказал он вслух, чувствуя, как голос, тихий, неуверенный, испуганный, разрезает утреннюю тишину заброшенного участка.
Где-то далеко звенела суета утренних улиц, наполненная спешащими на работу людьми и машинами, но здесь было так тихо, что стук собственного сердца казался Гордееву набатом.
Тук-тук, тук-тук, тук-тук.
Шумно выдохнув, он дошагал до того самого разбитого окна, подпрыгнул, зацепился руками за подоконник, подтянул тело, вообще-то достаточно спортивное, но сейчас казавшееся ватным, нащупал оскальзывающимися ногами каменный выступ переходящего в стену фундамента, потоптался, находя точку опоры и заглянул внутрь.
Было все еще темно, однако Гордеев увидел какую-то кучу то ли тряпья, то ли еще чего, наваленную посредине открывшейся его взгляду комнаты. Опять к поджогу готовятся, что ли?
Уцепившись одной рукой покрепче, другой он снова нырнул в карман за телефоном, достал, включил непослушными от холода пальцами фонарик, направил луч внутрь и застыл от открывшейся ему картины. То, что он принял за кучу тряпья, оказалось неподвижно лежащим на загаженном полу телом пропавшего сторожа.
– Николай Иванович, – позвал Гордеев, внезапно вспомнив нужное имя. – Николай Иванович, вам плохо?
Сторож не отвечал. Снова сунув в карман бесполезный телефон, Гордеев подтянулся, перебросил себя через подоконник, слыша, как со звоном сыплются на пол осколки оставшегося стекла.
«Мама расстроится, если порежусь», – подумал он и тут же забыл и о маме, и о возможных порезах, не чувствуя ни страха, ни боли. Мягко спружинили ноги, не давая упасть. Он спрыгнул с той стороны комнаты, стараясь не натоптать, подошел к лежащему ничком сторожу, присел, нащупывая пульс. Того не было. Снова достав фонарик, Гордеев посветил на лицо лежащего перед ним человека. Да, действительно Николай Иванович. Окончательно и бесповоротно мертвый, ибо нельзя выжить при такой ране в височной части головы. Сторожу сильным ударом разнесли череп.
Все, что происходило вокруг дальше, напоминало детективный сериал. Разумеется, плохой. Впрочем, для Гордеева все сериалы были плохими. Не любил он их. И никогда не смотрел. Сначала он ждал полицию, сидя прямо на снегу и бездумно глядя в морозное пространство. Потом давал показания. Как приехал на площадку. Как обнаружил пустой, давно выстывший вагончик. Как пошел обходить территорию и нашел тело.
Да, приехал в связи с участившимися пожарами, уточнить, все ли хорошо. Нет, никого не видел. Да, понял, что вагончик пуст несколько часов. Как понял? По выключенному обогревателю, стылому воздуху, отсутствию следов вокруг, ведь снегопад под утро закончился. Нет, не знал, что сторож в здании. Нет, не подозревал, что его убили. Нет, не в курсе за что.
Следователь, приехавший на место преступления, был тот же самый, что и в деле об убийстве Ренаты. Рябинин, кажется, его фамилия.
– А вам не кажется, Александр Петрович, что вы подозрительно часто имеете отношение к предумышленным убийствам? – спросил он Гордеева.
– Я не имею к предумышленным убийствам ни малейшего отношения, но соглашусь, что предпочел бы сталкиваться с ними меньше, – ответил тот. – Правда, пока это не больше чем совпадение. Вряд ли смерть Ренаты Максимовой имеет отношение к тому, что случилось здесь.
– Разберемся, – сказал следователь.
Прозвучало зловеще.
Разумеется, Гордеев поставил в известность Дмитрия Макарова сразу, как вызвал полицию. И фотографии сделал и послал, чтобы начальник четко представлял, что случилось.
– Феоктистычу звонил? – спросил Макаров.
