Жена, вполне удовлетворенная ничего не значащим ответом, продолжила разговаривать по телефону. Судя по доносящимся до него репликам, беседовала она со своей престарелой теткой. Та была одинокой, и жена привечала ее, в разумных пределах, разумеется. За это именно ей была отписана в завещании теткина однокомнатная квартира. Впрочем, его эти семейные связи никогда не напрягали, потому что не касались. Хотя некоторая польза от тетки все-таки была, надо признать. Если бы не тетка, он бы вообще не узнал о сокровище. Все-таки как причудливо иногда тасуется колода.
Жена договорила по телефону и пришла в кухню, где он уже сам разогревал себе ужин.
– Все в порядке? – спросил он.
Его она и ее жизнь мало интересовали, но время от времени они вели вот такие пустые, ни к чему не обязывающие разговоры, позволяющие сохранять видимость нормальной семейной жизни. Когда все закончится, он уйдет от жены, уедет в Москву. Не один, разумеется. Рената думала, что с ней. Глупая наивная Рената.
– Да. У тети немного поднялось давление. Но ничего серьезного.
– Может быть, ей стоит показаться врачу? – лениво спросил он.
Врач всегда ездила к тете на дом, и ему это могло быть на руку.
– Ты же знаешь, она терпеть не может ходить по поликлиникам, да и вообще жаловаться. Она доверяет своему лечащему врачу. Ей прописаны какие-то таблетки. Она их приняла, полежала, и ей уже лучше.
– Ну, если доверяет, значит, нужно почаще с ней контактировать и советоваться.
Он ничего не ответил, но про себя отметил, что разговор этот был к месту. Хорошо, что он случился. Пожалуй, через пару дней он снова спросит про здоровье тети.
Звякнула микроволновка, сообщая, что поставленная в нее тарелка с пастой разогрелась. Он достал тарелку, уселся за стол и принялся за еду, не обращая больше на жену никакого внимания. Та посмотрела, пожала плечами и вышла из кухни, оставив его одного. Он открыл телефон и быстро набрал сообщение. Первое за сегодняшний вечер. В его жизни была еще одна женщина, которую нужно держать под контролем, поскольку от нее тоже зависело слишком многое.
В плане на день значились тысяча и одно дело, и их как-то нужно было умудриться впихнуть во временной интервал хотя бы в двенадцать часов. Из дома Гордеев отправился к Красным казармам просто потому, что все равно ехал мимо. С точки зрения разумной логики и экономии времени это было правильно, с точки зрения целесообразности – нет, потому что в половине восьмого утра на объекте нет никого, кроме все того же старика-сторожа в ватнике. Имени его Гордеев не помнил, потому что, в отличие от Макарова, полезной привычкой знать всех сотрудников по имени-отчеству не обладал.
Даже самому себе он бы не смог четко сформулировать, почему его понесло на новый объект в такую рань. Просто в поведении сторожа в день второго пожара было что-то не то, неправильное. То ли в глаза он не смотрел, когда говорил, что никого не видел, то ли голос у него был какой-то неуверенный.
Зародившиеся у Гордеева сомнения были такими смутными, что он не рискнул бы сформулировать их Макарову, вот только спустя сутки они никуда так и не делись, застряли в голове, царапая темечко изнутри ржавым гвоздем. Александр даже спал той ночью плохо, потому что ему снился этот безымянный сторож, который во сне был похож на выброшенную на берег снулую рыбу, то открывающую, то закрывающую рот и выпучивающую глаза.
Он поехал в Красные казармы, потому что хотел поговорить со сторожем. Ну, и убедиться, что выведенные все-таки вчера на пульт камеры действительно работают. Сторожа не оказалось в вагончике, который полностью выстыл из-за того, что тепловую пушку в нем отключили от розетки. Этот факт Гордеева напряг.
Стоявшие всю первую половину января жуткие морозы, опускавшие столбик термометра до отметки в минус сорок градусов, закончились. Им на смену пришла если не оттепель, то что-то очень похожее. Приборная доска гордеевской машины показывала минус три. При такой температуре прогретый за ночь вагончик даже при выключенном обогревателе не мог так выстыть.
Если сторож (да как его зовут-то?), проснувшись утром, пошел обходить территорию и выключил тепловую пушку, чтобы не оставлять ее без присмотра, то за двадцать-тридцать минут его отсутствия в помещении все равно сохранилось бы накопленное за ночь тепло. В вагончике же совершенно точно стояла та же минусовая температура, что и на улице, а это могло означать только одно: его перестали обогревать несколько часов назад. Если напрячься и вспомнить то, чему его учили на строительном факультете, как минимум, три часа назад обогреватель выключили. Бродить три часа по объекту сторож не мог. Во-первых, негде. Во-вторых, совершенно незачем.
Гордеев вышел из вагончика и огляделся. Зима в этом году выдалась снежной. Муниципальная казна истратила уже целое состояние на расчистку города, однако он все равно был завален сугробами. Снежная каша сменялась морозными колеями, а потом снова снежной кашей, теперь уже основательно раскисшей.
