Рауль медленно добрел до окна и прислонился к холодному камню стены плечами. Его мрачный взгляд, казалось, так и сверлил герцога.
— Он не сделает этого.
— Еще как сделает.
— Пытками от такого, как эрл, клятву не вытянешь.
— Никаких пыток, никакого страха смерти. Но король не молод и может умереть, кто знает когда, сегодня, или завтра, или через год. Если Гарольда не будет в Англии к моменту погребения Эдварда, неужели там не найдется никого другого, жаждущего при возможности захватить корону? Например, этот никчемный кабан Тостиг или те, кто хочет усадить на трон ребенка Этелинга, там Эдвин и Моркер, сыновья Эльфрика, в жилах которых течет кровь Леофрика. Пусть только Гарольд получит известие, что здоровье короля ухудшилось, он не решится больше затягивать отъезд и даст клятву без всякого принуждения с моей стороны.
— А потом отречется от нее, сказав, что вы его вынудили. Что тут можно сделать?
— Если он нарушит договор, то перед всем миром станет клятвоотступником. В этом случае церковь будет за меня, а я с места не двинусь без благословения святого отца. Как только Папа объявит, что он на моей стороне, я смогу оставить Нормандию и никто не осмелится нарушить ее границы во время моего отсутствия.
Рауль молчал. Повернувшись к окну, он глядел на небо и проплывающие по нему облака. Перед ним открывалось будущее, которое не могло не пугать. Там манила и слава, а для Нормандца, наверное, — и блестящее будущее, не идущее в сравнение ни с какими, даже самыми смелыми мечтами, но прежде следовало окунуться в грязную коварную политику и пролить море крови.
Две тучи, почти неподвижно повиснув за узким окном, слились вдруг в одну и вместе поплыли вслед заходящему солнцу. Рауль смотрел на них и ничего не видел; его руки, лежащие на подоконнике глубокой амбразуры, медленно сжимались. Ему казалось, он видит, как за лицемерной политикой, за скорбью и горькими ссорами маячит королевская корона в ожидании, пока ее не схватит рука сильнейшего. Герцог, по всему видно, решился на это смелое предприятие, и ведь ни один нормандец не станет отрицать, что он мудр. Уже давно Вильгельм видел опасности, которые всегда не будут давать покоя Нормандии, окруженной ревнивыми соседями и охраняемой неверными приграничными владениями. Впереди он видел цель — королевство вместо герцогства, оставленного ему предками, и был полон решимости приложить все силы, чтобы оставить своему потомству столь прекрасное наследие. Ему нужно было государство, состоящее из двух частей, а кровопролитие, смерть, мучения народа, годы нескончаемой скорби — все это не страшило его и не заботило.
Но он сам, думал про себя Рауль, — человек другой породы. Для него конечная цель менее важна, нежели сиюминутные страдания и разрыв дружеских уз, причем, может быть, бессовестное интриганство и поднимет Вильгельма к вершинам власти, вознося над иными правителями, но в то же время в угоду тщеславию обязательно приведет к потере такого качества, как благородство.
Рыцарь резко обернулся.
— Мне это не нравится! — воскликнул он. — Я понимаю все, в чем вы меня тут убеждали, да, да, и вижу, чего вы хотите ради Нормандии, а чего — ради вашей личной славы. Но у меня друг — англичанин, с которым меня связывают узы любви и товарищества уже много лет. Мне что, прикажете приставить меч к его груди? Я видел войну, видел, как захватчики грабят нашу страну, видел, как мужчин пытают, женщин насилуют, а младенцев насаживают на пики; я видел целые города, отданные во власть пламени, и слышал стоны нескончаемой боли. Вы в состоянии покорить Англию без кровопролития? Наверное, нет. Если вам и достанется трон, то лишь через труп саксонца. Именно так сказал однажды Эдгар, а он всегда говорит только правду.
— И все же этот трон достанется мне! Ты думаешь о своем друге, обо всех этих незначительных для истории жизнях и смертях, а я — только о Нормандии и тех временах, которые настанут, когда я отойду к праотцам. — Голос герцога зазвенел в тишине. — Я умру, но мое имя будет жить, а мой народ, благодаря моим усилиям, будет благоденствовать в безопасности.
Рауль вздохнул и снова подошел к столу.
— Это великая цель, прекрасная, но и устрашающая. И я бы пожертвовал ею ради мира и того счастья, которое вы не обретете после всего этого.
Герцог расхохотался.
— Уж ты-то, Рауль, свое счастье обретешь, особенно если оно состоит лишь в том, чтобы лежать в объятиях женщины, но мира тебе обещать не могу. Я могу вести тебя к славе или к смерти, хотя мир — это то, ради чего и прилагаются все усилия, но, боюсь, на нашем веку его нам не видать. — Вильгельм встал и положил руки на плечи фаворита. — Пойми, друг мой, что бы плохое мы ни совершили, какую бы грязную работу ни делали, мы все же оставим после себя нашим сыновьям прекрасное наследие. — Он опустил руки и совсем другим голосом весело сообщил: — А что касается твоего счастья, Страж, то если я завоюю корону, ты получишь и жену.
