- Вы, батенька, потеряли порядком крови. Не много, но судя по ране довольно, чтобы продержать вас неделю в постели.
- Да что вы, Андрей Викторович! Зачем превращать все это в трагедию? Я же не Мцыри, в конце концов.
- Вы не Мцыри, это верно. Но рана на локте вовсе не пустяковая. Да, признаться, меня не потеря крови беспокоит.
- А что же?
- Дельце в том, что то четвероногое, коего вы изволили убить...
- А откуда вам известно, что я его действительно убил?
- Как откуда? Он же, голубчик, давно ободран и в виде шкуры покоится на пялках там, у сарая.
- А как он попал сюда?
- Куницын вчера вечером взял собаку и поехал на то место, где вас нашли. Она пошла по следу. Нашла и волка, и вашу шляпу. И даже кузовок с грибами. И лосенка дохлого.
- Вот оно что! - радостно удивился Роман и тут же пробормотал, Постойте... а отчего же Татьяна Александровна спрашивала меня только что убил ли я волка?
Клюгин равнодушно пожал плечами:
- Ну, кто ж ее знает. По-моему эта девица немного того... Все какими-то притчами изъясняется. А впрочем, кто по молодости не мудрил? Я вон в лаптях на лекции ходил, читал Григория Сковороду... А недельку вам полежать все-таки придется.
- Почему?
- Да потому что у этой канальи волка между зубами черт знает что. Гнилое мясо в натуральном виде. Раны я обработал как полагается, перевязку сменил теперь же. Но заражение крови - это заражение крови. Вам-то еще пожить хочется. А?
- Хочется! - засмеялся Роман.
- Ну и лежите тихо, - сухо проговорил Клюгин, - Вы теперь герой, Георгий Победоносец. Когда встанете, как раз слух о вас уже пройдет по всей Руси Великой. По всему болоту все заквакают: слава Воспенникову - победителю!
- Вы Андрей Викторович, неизменны, - Роман откинулся на подушку, Угостите папиросой.
- Bitte.
Клюгин достал папиросы, и они закурили.
- Скажите, какого черта вас понесло на этого зверя? - спросил Клюгин, доставая из саквояжа бинты, вату, склянку с мазью и ножницы.
- Он так отвратительно жрал лосенка, что я не выдержал.
- И бросились с ножом?
- И бросился с ножом.
- Удивительно, как он вас не загрыз.
- Я сам до сих пор не верю, что я убил его, а не наоборот.
- Мда... любопытно. Для нашей вялотекущей жизни это прямо подвиг... ну-ка, дайте руку.
Роман протянул Клюгину руку, и фельдшер стал развязывать повязку на локте.
- Мда! - усмехнулся Клюгин, - Значит, вот вам как все небезразлично.
- Не знаю, - пожал свободным плечом Роман, - Просто жалко было слабого. А волк так омерзительно жрал. Этот хруст... До сих пор в ушах стоит.
- Да я бы, если б даже ребенка он жрал, еще живого, и то б не вмешался. Одним мучеником меньше - и все тут.
- Уж вы-то конечно не вмешались бы, - пробормотал Роман, чувствуя знакомую брезгливость к Клюгину.
- Ну, правда, посудите сами, один жрет другого, так что ж с того? Волку надобно жрать кого-то. Он же не корова. Вы не набросились бы на корову, когда она жрала траву. А чем этот паршивый лосенок лучше? Или что, в вас эстетика, так сказать, восстала?
- Скорее этика, чем эстетика.
- Да какая к черту этика, это же четвероногие! - засмеялся Клюгин, ловкими, привычными движениями сматывая бинт. - Один жрет другого, потом сам дохнет, удобряет землю, из нее растет трава, которую, в свою очередь, жрет новый лосенок. Паскудный круговорот жизни. И нечего вмешиваться в него. Другое дело - инстинкт убийцы. Это ясно. Увидели дичь - погнались, убили. Это нормально, хотя тоже скучно. Но зачем объяснять это какой-то этикой, каким-то человеческим отношением? Сказали бы еще, что вам по-христиански стало жалко этого лосенка.
- А я именно это и хотел сказать. В каждом из нас живет автономная мораль, в каждом есть добродетель. И сострадание есть в каждом. Оно может проявляться как угодно и вкладываться в разные, казалось бы, пустяковые вещи. Макарий Египетский, к примеру, пожалел однажды попавшую в паучью сеть бабочку Это показалось ему торжеством греха над добродетелью. И он ее освободил. Конечно, если бы погибла бабочка, ничего бы не произошло, никакой трагедии. Но он проявил себя как homo sapiens. Как человек с автономной моралью. Называйте это христианством, буддизмом или просто добротой, как угодно. Во мне откликнулся мой нравственный закон, то есть - моя воля. Она и толкнула меня вперед... ух, как больно, - Роман поморщился, так как Клюгин в этот момент не очень милосердно отодрал присохший к ране бинт.
- Автономная мораль... добродетель... - морщась, Клюгин бросил старый, меченый кровью бинт на пол, - Да откуда вы точно знаете, что она обязательно в нас? Что доказывает это? То, что люди стараются до поры не убивать друг друга? Поверьте мне, милейший, объявите завтра о роспуске всех правительств, государственных учреждений, армий, об отмене всех законов - реки крови затопят землю. Потечет, потечет кровушка, и утонут в ней эти ваши "автономия морали", "добродетель", этические категории. Все утонет. Все.
