- Тогда позвольте вас спросить, почему же эти злые и дикие, по-вашему, люди со времен Адама не только убивали, но и строили города, хранили культуру, объединялись в государства? Не является ли это доказательством того, о чем так просто написал Кант в "Критике чистого разума"?
- Они сбивались в эти самые государства, потому что подсознательно боялись себя! - резко отчеканил Клюгин, накладывая марлю с мазью на рану, - Армия, полиция, департаменты - все создано для обуздания самих себя, своих инстинктов. И культура тоже.
- То есть Бах и Рафаэль тоже, по-вашему, - для обуздания?
- Да, да. Для обуздания. Не дергайтесь, молодой человек, а то соскочит, он стал перевязывать рану, - Бах, Бетховен, Рафаэль, - все это ширмы, крышки, под которыми клокочет libido, tanatos, жажда убийства.
- Какая глупость... - вырвалось у Романа.
- Правильно. Это во все времена будет объявлено глупостью. Страх смерти вот сила, создавшая все религии, породившая государства. Все, все боятся умереть. А я - нет.
Он завязал концы повязки узлом, обрезал ножницами, взял со столика мундштук с папиросой и, затянувшись, встал, подошел к окну.
Минуты две в комнате была тишина, потом Роман произнес:
- Мне кажется, Андрей Викторович, вы об этом жалеете.
Клюгин в ответ лишь усмехнулся и, вытащив окурок из мундштука, бросил за окно.
- Да. Скажите пожалуйста, отчего я так долго спал?
- Я вам опия дал. Вы тогда бредили, в беспамятстве были. Сон - лучшее лекарство, как говаривал Авиценна. Рана ваша вроде не нагноилась, мазь у меня дельная... Да, я еще вчера барышне порошки дал - будете пить три раза в день. Натощак.
- А почему я здесь лежу, а не дома?
- Я посоветовал вчера оставить вас в покое. Хотя советовать вашим родным занятие неблагодарное и бессмысленное. Здесь вчера творилось нечто невообразимое. Оплакивание Гектора. Вой, стенания, идиотские советы - тьфу! Терпеть не могу, когда сталкиваются медицина и родные больного. А ваши родственнички могут кого угодно из себя вывести. От их советов камни застонут. Дядюшка ваш, например, посоветовал мне дать вам рому. И знаете почему? Потому что он по цвету напоминает кровь и действует согревающе! Каково, а?
Роман засмеялся.
- Ага, легки на помине, - пробормотал Клюгин, глядя в окно, - Едут забирать вас. Но это уже - без меня. Встречаться с ними мне резона нет - и так нервы ни к черту!
Он быстро подошел к столику, побросал в открытый, пахнущий аптекой саквояж свои нехитрые принадлежности, захлопнул его и, подхватив, направился к двери, быстро говоря на ходу:
- Значит, главное - полежать, пить порошки, делать перевязки. Есть получше... Я вас навещу.
Дверь за ним захлопнулась.
"Видно, досталось ему вчера!" - весело подумал Роман и, вспомнив про ром, засмеялся, - "На кровь похож..."
Дверь приоткрылась, и вошла Татьяна.
- Едут ваши, - произнесла она, глядя своими внимательными глазами. Роман, с лица которого еще не сошла улыбка, смотрел на нее с нескрываемым интересом.
- Отчего Клюгин так выбежал? - спросила она, отводя глаза.
- Испугался встречи с моими. Они вчера его вывели из себя.
Татьяна улыбнулась, и глаза их вновь встретились.
"Какое чудное создание. Почему я раньше не обратил на нее внимание?" подумал Роман и спросил, - А где же ваш батюшка?
- Он на делянки поехал. Там артельные просеку делают.
Положив обе руки на высокую спинку подножья кровати, она смотрела куда-то вбок.
"Как она мила" - думал Роман, глядя на хрупкие плечи и тонкие, по-девичьи беззащитные пальцы - "Как же она все-таки мила!"
- Татьяна Александровна, скажите... - произнес он, желая только одного чтобы она посмотрела на него.
Она подняла взгляд, глаза их встретились.
- Скажите пожалуйста, - проговорил Роман, чувствуя, как в груди у него при ее взгляде вскипает жаркая волна, заставляющая его трепетать, - Скажите, повторил он, и она, почувствовав все, снова отвела глаза. Щеки ее заалели.
"Господи, как быстро!" - мелькнуло в голове Романа.
Потупив очи, она стояла перед ним - стройная, прелестная девушка с заалевшими щеками. Внизу послышался шум.
- Это ваши, - очнулась Татьяна от забытья и, коснувшись ладонью щеки, не взглянув на Романа, вышла.
- Это наши, - автоматически повторил Роман, - Наши. Они ведь забирать меня приехали.
Он вздрогнул.
"Значит, я уеду отсюда? Как же так... Уеду. не буду видеть ее? Да.. Но там моя картина, мой дневник... занятия. Занятия? Черт возьми. Как же я ее не увижу? Теперь ведь мне непременно надо видеть ее."
Послышался скрип ступеней, и в комнату вошли Антон Петрович с Лидией Константиновной. Таня вошла следом и стала у двери.
- В здравии, в здравии! - загремел дядя, обнимая Романа и целуя его в обе щеки, - Вот он. Зигфрид наш!
- Ромушка, мальчик мой! - обняла его тетя из-за спины Антона Петровича, Господи!
Сквозь объятия и руки родных Роман взглянул на Таню. Она смотрела на происходящее с какой-то радостной грустью, глаза ее радовались, а губы были грустны.
- Как же ты его, а? Расскажи немедля! - гремел дядя, - Я видал, он там висит распяленный! Матёрейший волчище! Как ты его?! Ну, это же невозможно, господа хорошие!
