Роман двинулся первым и, миновав коридор, вошел во всю ту же комнату Волнуясь, он обвел комнату взглядом, но Татьяны здесь не было. Зато Поля и Гаша проворно ставили на стол тарелки с закуской и графины с водками и настойками.
Расставив все, они быстро удалились.
- Прошу, - показал на массивный стул Адам Ильич, а сам сел напротив.
Потушив папиросу в маленькой железной пепельнице, он спросил, оперевшись кулаками о стол:
- Водки выпьете?
- С удовольствием, - поспешил ответить Роман.
Они выпили и стали молча закусывать.
Роману есть не хотелось, он взял пирожок с вязигой и вяло жевал его, поглядывая на Куницына. Лесничий тоже не очень жаловал все это пряное многообразие сельской кухни. Положив себе кусок копченой курицы, он ел нехотя, устремив тяжелый взгляд в одну точку.
"Где же Татьяна?" - подумал Роман, рассматривая массивную седую голову Куницына и его суровое лицо, - "Должно быть, пошла наверх... Все-таки у него тяжелое выражение лица. Словно он постоянно думает о чем-то безысходном. И горбится так, будто за плечами у него невыносимые страдания. Как удивительно, что рядом с таким суровым человеком - она, тихий, чистый, доверчивый ангел. Мой ангел"...
Он вспомнил ее нежные руки, и сладкая волна любовной истомы прошла по сердцу.
Куницын налил еще водки, отер усы большой серой салфеткой и вдруг спросил, прямо взглянув в глаза Роману:
- А вы к Тане приехали. Правда?
Роман замер и, отложив пирожок, тоже взялся за салфетку.
- Значит, правда, - мрачно заключил Куницын после обоюдного молчания.
Он поднял свою рюмку и выпил. Роман молчал, теребя салфетку.
- Да вы пейте, пейте, - с тоской в голосе произнес Куницын, и, снова отерев усы, продолжил, - Я ведь тоже не слепой. Она эти дни места себе не находила. Все посылала справиться о вас. Просила, чтоб я поехал. А я... не могу. Вы не сердитесь.
Он замолчал и сидел, уставившись в стол.
Роман вдруг почувствовал острую жалость к этому нелюдимому прямодушному человеку Одновременно он понял, что если теперь не скажет ему все, то потом никогда не простит себе этой слабости.
Собравшись с духом, он произнес:
- Адам Ильич, я люблю вашу дочь.
Не поднимая глаз, Куницын вздохнул и сказал спокойно и мрачно:
- Я знаю.
Он налил водки, выпил и, помолчав, заговорил:
- Я как вас на Пасху у батюшки увидел, так сразу понял, что вы ее полюбите. А теперь вот так и есть. Так и есть.
Он замолчал, водя пальцем по салфетке.
- Адам Ильич, выслушайте меня, - заговорил Роман, - Ваша дочь...
- Она не дочь мне, - резко перебил его Куницын, - Но дороже и ближе у меня нет никого.
- Татьяна Александровна - не дочь вам?
- Не дочь... Да это и по отчеству видать.
- По отчеству? Ах, да! А я и не обратил внимания.
Куницын слабо улыбнулся и покачал тяжелой головой.
- Да. Вы не заметили. Ну, да что теперь. Выпейте за здоровье моей Танечки, а я расскажу вам...
Он замолчал и, горько усмехнувшись, продолжил:
- Я вас тогда в лесу встретил и понял, вот оно, от судьбы не скроешься. Да. Как все просто вышло... Да вы пейте, не смотрите на меня.
Роман автоматически выпил налитую в рюмку водку.
- Она вас тоже любит, - продолжал Куницын, - По ней видать все. Она чиста, скрывать не умеет. Да и что скрывать? Что скрывать? Я вижу, что вы человек благородный, честный. И поверьте, мне от этого еще горше. Будь вы другим, каким-нибудь столичным повесой, я бы знал, как поступить. А сейчас я не знаю. Не знаю.
- Адам Ильич... - промолвил Роман, но Куницын поднял руку.
- Молчите. Молчите. Я все знаю, мне все видно. Я прожил пятьдесят восемь лет, я командовал полком, дважды ранен. Я видел смерть людей, я много чего видел. У меня была жена. Она умерла. У нас не было детей. Танечку я спас из огня, я удочерил ее, я воспитал ее, вырастил, дал образование, она чудно, чудно поет, поверьте... Да, да, мы уехали из этого гадкого города, где все живы только сплетнями, где ложь, рабство и мерзость. Мы уехали оттуда...
Он прервал свою резкую, сумбурную речь и таким же резким, нетерпеливым, но и в то же время по-стариковски неточным движением оттянул свой черный шелковый галстук.
- Мы уехали оттуда, - продолжил Куницын, глядя вниз и потирая пальцами морщинистую шею, - Я ненавижу этот город. Там нет ни одной живой души, ни одного честного бескорыстного человека. Всюду ложь и обман. И вот теперь вы пришли сюда, вы на нашем пути. И хоть я вижу, что вы честный человек, и вы говорите, что любите Танечку...
Он смолк, поднял на Романа свои сумрачные глаза и произнес:
- Я не отдам ее вам.
Роман похолодел.
Минуту они молча смотрели в глаза друг другу.
Не отводя глаз, Роман произнес с твердостью в голосе:
- Я люблю Татьяну Александровну.
Куницын застонал и склонил голову, словно от невыносимой боли.
- Прошу вас, уходите, - с трудом вымолвил он.
Роман встал и неверными шагами двинулся к двери. Все происходящее казалось ему сном, хоть он и чувствовал необычайный душевный подъем.
- Нет, постойте! - глухо выкрикнул Куницын, тяжело и резко приподымаясь со стула.
Роман остановился у самой двери.
