Палач схватил свою жертву и потащил ее к костру. Боярин Вершила пытался сопротивляться – сучил руками и ногами – но палач был намного сильнее его. Держа рослого боярина в руках, как ребенка, рыжий кат чем-то напоминал удава. Подтащив свою жертву к костру, он бросил ее спиной прямо на мостовую и, разжав ладони несчастного, пригвоздил их своими ручищами к камням. Но боярин не сдавался. Он пытался даже лежа помешать палачу, судорожно махая в воздухе то одной, то другой ногой. Тогда на помощь к рыжему мужику подбежали еще два крепких молодца. Один из них держал в руке большие железные ножницы и щипцы, а второй, ловко схватив преступника за щеки, быстро, с помощью тонкой палки, разжал ему зубы и вставил между ними железный клин. Его напарник отложил в сторону ножницы, ловко всунул в рот несчастному щипцы, вытолкнув из его рта на мостовую ржавый клин, и, не успел казнимый опомниться, как наружу вылез окровавленный, зажатый орудием пытки, язык. – А – а – а!!! – заорал казнимый и замер. Еще едва заметное движение палача, и ужасные ножницы, щелкнув, оторвали от языка длинный багровый лоскут, упавший на мостовую. Несчастный захрипел, задыхаясь от крови, густым потоком хлынувшей изо рта, и вдруг замер. Рыжеволосый мужик, почувствовав, как онемела его жертва, ослабил хватку, а затем и вовсе встал, потирая руки. Немного подумав, он как бы очнулся, взял у своего помощника щипцы и подбежал к костру. Поковырявшись в горячих углях и достав оттуда щипцами раскаленный гвоздь, палач вновь приблизился к преступнику и мгновенно вонзил в уже закрытый глаз свое орудие. Мягкая плоть зашипела, и гвоздь, как по маслу, вошел в тело. Палач быстро вынул гвоздь из окровавленной раны и сразу же вогнал его во второе веко.
Казнимый не пошевелился.
– Бросьте его туда, в сторону! – распорядился князь.
Два подручных палача подошли к бездыханному телу Вершилы Ейковича, подняли его за руки-ноги и швырнули с шумом и цепным звоном подальше от благородных княжеских глаз.
– А теперь ты, Селиван Мелинович! – громко сказал князь. – Рассказывай, зачем ты меня, своего великого князя, обманывал?
– О, самый мудрый из мудрых! – простонал, рыдая, боярин. – Да прости меня, дурака! Я не знаю, как это получилось! На меня нашло затмение! Пощади меня, великий князь!
– Ну, что ж, если на тебя нашло затмение, – рассмеялся Александр Ярославович, – то мы не будем тебя, дурачка, слепить. Твое счастье, что ты не осмелился оспаривать нашу справедливость! Эй, слуги! – хлопнул он в ладоши. – Отрежьте этому дурачку его длинный язык, опасный для него самого! И хватит ему этого!
– О, благодарю! Да восславит Господь твое мудрое имя, великий князь! – крикнул с радостью казнимый. – Да продлит тебе Господь жизнь, светлую и справедливую!
Он сам подошел к палачам, открыл рот и высунул перед ними язык. Хряснули ножницы, раздался резкий визг, на мостовую упал еще один окровавленный лоскут, а несчастный Селиван упал на колени, обливаясь кровью.
– Унесите его! – распорядился князь Александр. Но наказанный сам, резко подскочив, подбежал к трупу боярина Вершилы и улегся рядом с ним на мостовую.
– Теперь я вижу, что вы начинаете, наконец, понимать всю глубину своих злодеяний! – улыбнулся Александр Ярославович. – Значит, я больше никого не лишу жизни! Повинную голову меч не сечет!
Илья Всемилович стоял и не верил своими глазам. Да и сын со всеми его слугами едва не превратились от ужаса в холодные камни. Все происходившее напоминало кошмарный сон: князь улыбался и повелевал, палачи казнили, а караемые вопили изо всей мочи, умоляя о пощаде.
Вскоре вся брусчатая мостовая у костра покрылось черной, липкой кровью. Еще несколько языков упало в общую грязную кучу. А двум боярам палачи выкололи глаза. Повезло лишь трем последним злодеям. С ними благородный князь поступил особенно человечно: повелел отрезать только носы и уши! Обрадованные такой милостью преступники, сразу же после объявления приговора поцеловали землю, прославляя княжескую доброту.
С ватными ногами и мокрой от пота спиной возвращался Илья Всемилович домой с Ярославова Дворища. Он не помнил, как добрался до усадьбы, где жила семья его сына. Лишь оказавшись в постели и ощутив тепло мягкого верблюжьего одеяла, он пришел в себя и увидел сидевшего перед ним на небольшой скамейке сына.
– Ну, Избор, – промолвил дрожавшим голосом купец Илья. Перед его глазами все еще стояло гневное лицо князя Александра с остекленевшими темно-голубыми глазами, – готовься, дитя мое, в дальнюю дорогу! Мы уходим из этого страшного города! Бросай свою лавку и все товары! Спасай свою жизнь, жену и детей, моих бедных внуков!
Войско Романа Брянского возвращалось из дальнего похода. Князь Роман Михайлович медленно ехал впереди на своем породистом гнедом коне рядом с сыном Михаилом, который восседал на выносливом низкорослом татарском жеребце.
