Сигсби Вадингтон вздрогнул и выпрямился на своем сидении. Он совершенно забыл имя этого полицейского!
Спустя несколько часов, когда звезды только выглянули в небе, а пташки сонно устраивались на ветках деревьев, по дорожке, которая вела к загородному дому миссис Вадингтон в Хэмстеде, плелась одинокая унылая фигура. Это был мистер Сигсби Вадингтон, возвращавшийся из дальних странствований. Вадингтон шел крадучись, точно кот, ожидающий, что в него вот-вот запустят булыжником. «О, как радостно снова увидеть родной дом!», – говорит поэт. Но Сигсби Вадингтон никак не мог согласиться с таким оптимистическим взглядом. Имея полную возможность спокойно рассуждать, он пришел к убеждению, что под этим родным кровом его ждут большие неприятности. Во многих других случаях за время отбывания им наказания в качестве мужа миссис Вадингтон бывало, что он делал промахи и его жена выражала свое неодобрение весьма откровенно и бурно. Но никогда еще Сигсби Вадингтон не совершал такого серьезного домашнего преступления, как то, которое тяжелым бременем лежало на нем сейчас. Он осмелился отлучиться из дому в тот день, когда должна была венчаться его единственная дочь! В тот день, когда ему определенно было сказано, что он должен вести ее к венцу! И если, имея такой повод, миссис Вадингтон не даст себе настолько воли, как рассчитывал ее муж, то мистер Вадингтон мог бы сказать, что «старая хлеб-соль забывается» и прошлое не должно ставиться в пример.
Вадингтон глубоко вздохнул. Он чувствовал себя угнетенным и разбитым, он нисколько не был расположен выслушивать те горькие истины, которые будет выкладывать ему миссис Вадингтон. Он только мечтал остаться один, растянуться на диване, снять ботинки и выпить чего-нибудь подкрепляющего и освежающего. Ибо надо признать, что Сигсби Вадингтон провел весьма тяжелые часы в городе.
Как мы уже достаточно ясно указывали в предыдущих главах, Сигсби Вадингтон принадлежал к тем людям, которые не способны усиленно думать, без риска нажить головную боль. Тем не менее, сидя в поезде, увозившем его в Нью-Йорк, он вынужден был рискнуть головной болью и хорошенько и тщательно пораздумать. Откуда-то из мутных глубин подсознания что-то нашептывало ему, что необходимо во что бы то ни стало вспомнить имя полисмена, которому он продал акции. Вадингтон немедленно начал рыться в памяти, и к тому времени, когда поезд подходил к Нью-Йорку, он решил, что этого полицейского зовут либо Мэлькаи, либо Гаррити [
Следует заметить, что человек, который собирается искать в Нью-Йорке полисмена по имени Мэлькаи, должен рассчитывать на добрых полдня работы. То же самое ждет человека, который вздумал бы разыскивать полисмена по имени Гаррити. А тому, кто взял бы на себя труд искать и того и другого, не пришлось бы отдыхать ни одной минуты в течение круглых суток. Носясь вверх и вниз по городу и расспрашивая всех полисменов, которые попадались на его пути, Сигсби Вадингтон стал проделывать концы протяжением во много миль. Так, например, полисмен на посту в Таймс-Сквере сообщил ему, что у могилы генерала Гранта, как ему доподлинно известно, стоит на посту полисмен по имени Мэлькаи. Что же касается полисмена по имени Гаррити, то можно получить на выбор любого-одного на площади Колумба, другого-на площади Эрвинга.
Полисмен у могилы генерала Гранта выразил сожаление, что не может своей собственной персоной заполнить пробел в нуждах мистера Вадингтона, но посоветовал ему справиться либо на Двадцать пятой улице, где каждый день дежурит полицейский по имени Мэлькаи, либо на Шестнадцатой улице, либо на Третьем Авеню.
Полисмен Гаррити на площади Колумба очень тепло отозвался о другом полисмене-однофамильце близ площади Баттари, а полисмен Гаррити на площади Эрвинга был того мнения, что его собрат-однофамилец в Бронксе, несомненно, подойдет мистеру Вадингтону. К тому времени, когда часы пробили пять, мистер Вадингтон окончательно пришел к заключению, что если в мире существует уголок для честных тружеников, то в нем едва ли может быть место большему числу полисменов по имени Мэлькаи. А возвращаясь из Бронкса в пять тридцать, он готов был поддержать любой закон, коим совершенно запрещалось бы кому-либо называться Гаррити. А когда пробило шесть часов, в голове Вадингтона вдруг блеснула мысль, что разыскиваемого им полисмена зовут вовсе не Мэлькаи и не Гаррити, а Мэрфи!
