Офицер, выпятив грудь, прошёлся по комнате, глянул на Катю глазами-пустышками, засвистел от удовольствия. Затем он подошёл к двери, выкрикнул команду, и, спустя минуту-другую, в комнату ввели шестерых пленных бойцов — оборванных, грязных, израненных. Среди них Катя увидела Назарова. Он запомнился Кате — жёлтые тусклые волосы, тощий, сутулый, а глаза как две мышки: выглянут — исчезнут, выглянут — исчезнут. Назаров тоже узнал Катю. Он мог бы много ей рассказать. Ведь Назаров, притаившись во время боя в ямке, видел, как сражался Фазыл Юнусов против троих фашистов. Назаров всё видел. Но не пришёл на помощь. Он мечтал о плене. Сейчас Назаров выглядел довольно бодро, даже похорошел малость. Для него война кончилась, и он ликовал в душе. Ликовал, несмотря на то, что и его нашла пуля. Подумаешь, сквозное ранение руки! Кость цела, через неделю всё заживёт.
Рыжий офицер, похожий на мертвеца, начал допрос с Кати. По-русски он говорил чисто, почти без акцента. Но он был немцем, это точно. Русские так не говорят — безукоризненно чисто, почти без интонации.
Катя отвечала коротко… Екатерина. Двадцать лет. Беспартийная. Незамужем.
Офицер осклабился.
— А!.. Так вы — фрейлен, очень приятно. Мы, немцы, понимаем толк в девушках. О эти бессердечный большевики! Такую красотку, крохотную, изящную, загнали в окопы! Вас мобилизовали насильно, не так ли?
— Нет, — ответила Катя.
Тощий офицер прикусил губу, по лицу его пошли розовые пятна. Он сказал тихо, свирепо:
— Если тебя не заставили, то почему же ты околачивалась в окопах. Отвечай, тебе говорят!
— Я исполняла свой гражданский долг.
Пустые глаза фашиста стали чёрными — так расширились их зрачки, — тонкие губы исчезли, осталась лишь узкая полоса.
— Так ты, может быть, из добровольцев?
— Из добровольцев.
Офицер вынул носовой платок, провёл им по лбу.
— Любопытно. Советская златокудрая валькирия… Большевистская амазонка, — обернувшись к пленном бойцам, спросил: — Кто из вас знает эту воительницу? Ха-ха…
Пленные молчали. Но вдруг выступил вперёд Назаров, угодливо улыбаясь, произнёс:
— Я знаю, господин, офицер. Она доброволец… Доброволка… — Назаров запутался, умолк.
Офицер ухмыльнулся, поощрительно закивал.
— Ну же, продолжай.
Но Назарову больше нечего было сообщить. А говорить надо было. Говорить, чтобы выслужиться. Назаров торопливо добавил:
— Я и её жениха знаю. Он на моих глазах троих ваших солдат порешил. А потом уж и его… Миной… Наповал.
Свет померк в Катиных глазах. Фазыл… Федя… убит!
Не может быть.
Немец заметил, как покачнулась, сникла девушка, сказал успокоительно:
— Напрасно расстраиваетесь. Это даже хорошо, что ваш… хм… жених убит. Попади он к нам в руки живым, мы бы его повесили.
Пленные зароптали. Один из них, с забинтованной головой, шагнул вперёд, сказал глухо:
— Издеваться над девушкой, почти ребёнком…
Офицер с интересом посмотрел на смельчака.
— Хм… Рыцарь печального образа! Любопытно. Знаете, прекрасный рыцарь, у меня идея. Мы не смогли повесить жениха этой валькирии, но зато чудесно сможем повесить вас.
Гнев, ненависть, нечеловеческая ярость захлестнули Катю, она шагнула к офицеру, закричала, давясь словами:
— Палачи! Изверги… Всех, всех вас уничтожим. Ненавижу!
Офицер хлёстко ударил Катю по лицу. Она упала. Пленный с перебинтованной головой зарычал.
— Ты что-то хотел сказать? — спросил офицер. В его руке появился пистолет с тонким стволом. Пистолетом он поманил пленного на середину комнаты. Раненый, твёрдо ступая, вышел вперёд.
— Стреляй, сволочь. Стреляй, проклятый труп! От тебя… От тебя уже разит трупом.
Раздался выстрел, но упал не пленный, а солдат, который конвоировал Катю. Пленный засмеялся.
— Мазила! Побольше бы таких, как ты, стрелков… — он не договорил и свалился убитый наповал вторым выстрелом.
Офицер навёл пистолет на Катю, пистолет прыгал в его руке. Катя медленно поднялась — она решила принять смерть стоя, глядя в глаза врага. Этот взгляд — смелый, бесстрашный, — и спас её. Офицер вложил пистолет в кобуру, вызвал солдат, которые унесли убитых, и принялся звонить по телефону. Затем появился солдат, он вывел Катю во двор и запер в сарае.
Смеркалось. Сквозь щели в крыше виднелось посиневшее небо. «Бежать!» — явилась мысль. Девушка поднялась и тут же опустилась наземь. Разве убежишь! Кругом часовые. Отчаяние охватило её. Погиб Федя!.. Сама она в плену. Жизнь кончилась. Незачем больше жить.
Отворилась дверь. Солдат, который её привёл в сарай, махнул рукой: «Выходи». Она повиновалась. Вскоре Катя очутилась в той же комнате, но допрашивал её теперь не ходячий труп, а толстый офицер, очень похожий на породистую свинью. Этот держал себя запросто. Усадил Катю рядом с собой на диван, предложил сигарету. Катя отказалась. Офицер проворковал: «Гут, гут». Его не интересовали «военные тайны», как он выразился. Расспрашивал толстяк о настроении бойцов, о положении дел в глубоком тылу.