— М-да, — резюмировал Рагозин. — Видать, неплохо потрудились вы с покойным Неновым. Трудновато мне придётся. Вообще-то, по совести говоря, тебе, комиссар, надо отрядом командовать, как строевику, а мне — комиссарить. Но приказ есть приказ.
Солдатов улыбнулся, испытующе посмотрел на Рагозина.
— Напрасно вы так о себе говорите, товарищ майор. Верно, вы партийный работник, но ведь и военный в прошлом.
Пётр Максимович рассмеялся.
— Всё обо мне разведал, комиссар! Молодец. «Большая земля» радировала? Хорошо. Так ты, наверное, знаешь тогда и об упразднении института военных комиссаров?.. И это тебе известно. Хе!.. Ты как бог Саваоф — всезнающ и всеведущ. И всё равно я буду звать тебя комиссаром, а не замполитом. Комиссар!.. Слово-то какое! Поэзия.
— Спасибо! — вдруг растрогался Солдатов. — Комисcap… действительно… В слове этом… Оно как песня революция, — замолчал и сконфузился.
— Ого, брат, так ты ещё ко всему прочему и лирик! Чего покраснел? Высоких чувств грех стыдиться.
В землянку вошла малюсенькая девушка в захлюстанном грязью пальтишке, подняла руку, чтобы откозырять, да так и рухнула на топчан. Солдатов кинулся к ней.
— Аня! Вернулась, — он напоил крохотную Анечку из котелка и, пока она аила, представил новому командиру отряда: — Наша разведчица. Дошлая, в игольное ушко пролезет, если надо… Устала, бедняжка.
Осушив дочти весь котелок, Аня коротко, по-детски, вздохнула, собравшись с силами, поднялась.
— В пять утра должен пройти эшелон с военнопленными… — Аня умоляюще уставила на Солдатова огромные голубые глаза, перевела взгляд на Рагозина и добавила: — Каждая минута дорога, товарищ новый командир Ясновского отряда.
— Ай да Аня! — Рагозин развёл руками. — У тебя, дочка, не глаза, а рентгеновская установка — насквозь видят. Сведения насчёт эшелона точные?
— Точные.
— Тогда поспеть надо, комиссар.
— Подрывники и группа прикрытия через десять минут отправятся на задание. До железнодорожного полотна, если не мешкать, чуть больше полутора часов ходу, — он взглянул на большие свои часы, похожие на дамскую пудреницу. — Сейчас два часа семнадцать минут… М-да! Впритык получается!
Через несколько минут подрывники и группа прикрытия выстроилась на небольшой полянке. Солдатов коротко представил нового командира. Рагозин поставил задачу: эшелон надо остановить, перебить охрану и освободить пленных. По обыкновению не удержался от шутки. Сказал в заключение:
— Срочно требуется подсадная утка. Кто умеет хорошо крякать по-немецки — два шага вперёд.
Из строя выступил щуплый человек в очках.
— Боец Ребровский до войны преподавал немецкий в институте иностранных языков.
— Добре. Но сегодня вы никакой не Ребровский; а ефрейтор Курт Мауль, понятно? Мигом облачайтесь в соответствующую фашистскую шкуру.
… Отряд форсированным маршем двигался к железнодорожному полотну. Люди спешили, не шли — почти бежали. И всё же мчались сломя голову. Впереди, и справа, и слева, действовали дозоры: возможность угодить в засаду практически была исключена. Добрые традиции оставил покойный Яснов. Слегка запыхавшийся Рагозин искоса поглядывал на комиссара. Тот шагал с каменным выражением лица — сердился па командира. Произошла между ними первая стычка. Пётр Максимович был кругом неправ, но всё же настоял на своём. Дело в том, что новый командир отряда пожелал возглавить операцию по освобождению военнопленных. Комиссар возражал, резонно говоря, что не дело командира кидаться в атаку на эшелоны. Никто не сомневается в храбрости нового командира. И если майор всё же настаивает на своём, то он, Солдатов, вынужден будет радировать об этом в штаб партизанского движения.
Пётр Максимович ответил, что комиссар неправ, есть человек, сомневающийся в храбрости командира, — он сам, майор Рагозин. Вернее, он хочет проверить, не разучился ли он быть храбрым. А уж больше он, честное слово, на такие авантюры пускаться не будет. И в штаб он просит обо всей этой истории не сообщать. Зачем лишний раз беспокоить очень запятых людей?
На том и порешили. Комиссар, однако, сердился на майора Рагозина, и это радовало Петра Максимовича. Хороший, значит, комиссар, заботливый, и военное дело толково знает.
В непроглядной тьме, взмыленные, по пояс в грязи, партизаны добрались, наконец, до опушки — метрах и полуторастах от неё проходила железнодорожная насыпь. На ней то и дело вспыхивал острый лучик карманного фонаря. Четверо партизан, переодетых в немецкую форму, во главе с новоявленным Куртом Маулем скользнули во тьму. Через несколько минут острый лучик вдруг взлетел вверх, погас, вновь зажёгся и замелькал в сторону опушки.
— Порядок, — облегчённо вздохнул Солдатов.
По его сигналу часть диверсионной группы скрытно подползла к насыпи со стороны опушки, другая заняла такую же позицию по другую сторону насыпи и чуть левее. «Действуют по всем правилам искусства, — удовлетворённо подумал Рагозин. — Да!.. А где же мост, о котором мне говорил сердитый мой комиссар?»
— Мост, мост где, комиссар? — произнёс он вслух.