— Известное дело — что. Жил у нас в селе мужик один. Одногодок мой. Николаем Захарычем его звали. Сторожем на МТС работал. Вызвали его немцы и говорят: «Ты здесь всех знаешь. Подавай нам кузнеца. Не найдёшь, кокнем и в землю закопаем. Понятно?» Думали запугать человека. Только не на того напали. Захарыч им в ответ: «Охотно, грит, помог бы вам, господа фашисты, только никаких кузнецов у меня на примете нема. Могу, грит, взамен только исполнить песню «Мы кузнецы, и дух наш молод, куём мы счастия ключи». Одначе она вам не очень интересна, потому как это чисто революционная песня».
Озверели фашисты, схватили Захарыча, а заодно ещё двадцать три человека из нашего села.
Тут уж я, Мухаббат, не удержался, спросил:
— За что их, дедушка?
— А ни за что, — отвечает. — Боятся фашисты нашего брата, вот со страха и зверствуют… Так, значит, взяли людей, и среди них была моя племянница. Клавой её звали. Пригожая такая была, певунья. Брат мой Фёдор, Клавин батька, умер, когда Клаве всего три годочка миновало. Невестка овдовевшая — молодая, вышла второй раз замуж. Дети пошли. Вот я и взял Клаву на воспитание. Сам-то я со старухой своей — бездетные. Растили Клавушку заместо дочки. Школу превзошли, затем в город её отправили на учительницу обучаться. И в городе все науки превзошла. Вернулась домой, стала учительствовать. Вот какие дела…
Голос у старика дрогнул. Кузнец скрутил огромную «козью ножку», насыпал в неё махорки, закурил. Он молчал, и мы с Сергеем молчали, чувствовали, что не время сейчас вопросы задавать.
Дедушка Степан помолчал-помолчал и вдруг произнёс каким-то чужим голосом.
— Расстреляли, ироды. И Клавушку, и Захарыча, и всех остальных заложников. Нашли за околицей дохлого немецкого лейтенанта, ну и, значит, в отместку заложников порешили. Собрали возле оврага народ, привели заложников. Клавушка вся избитая, живого места на ней нету. А стоит гордо, как лебедь, даром что на ней все платьишко изорванное — красавица!
Старый кузнец вроде бы закашлялся. Громко, с надрывом. Но это был не кашель. Старик плакал. Страшно, жутко. И мы с Сергеем ничем не могли его утешить. Что сказать? «Не горюй, дед, мы отомстим извергам за Клавушку!» Да разве можно? Не словами надо утешать, а делами. Мстить надо, истреблять фашистскую погань.
Всё же Сергей не мог молчать.
— Дедушка, — говорит. — Таким людям, как Клавушка и Николай Захарович, после войны памятник поставят. Из чистого золота.
Старик покосился на Сергея, грустно улыбнулся.
