– Ты понимаешь, что значит власть? – спросила она. – Всемирная слава? Несметные богатства? Начнешь ли ты наслаждаться жизнью, если получишь все это? Возможно, ты скажешь да. А я отвечу тебе: нет. Лавры славы вянут, золото мира радует лишь какое-то время и быстро надоедает. Предположим, человек достаточно богат, чтобы скупить все сокровища на свете – что тогда? Однажды он все равно умрет, и ничего у него не останется. Допустим, поэт или музыкант настолько знаменит, что его знают и любят все народы: он тоже умрет и попадет туда, где людей больше не существует. Ты бы стала хвататься за пепел и пить горькую чашу до дна, дружок? Музыка, рожденный небом дух чистого звука, учит тебя иному!
Я молчала. Странный драгоценный камень, который Зара никогда не снимала, вспыхнул в моих глазах, подобно молнии, и тотчас стал похож на малиновую звезду. Я мечтательно смотрела на него, завороженная неземным блеском.
– И все же, – сказала я, – ты сама признаешь, что такая слава, как у Шекспира или у Вагнера, для всех становится мемориалом их памяти. Это определенно что-то да значит!
– Не для них, – ответила Зара. – Сами они почти совсем позабыли, что когда-то были заключены в такую тесную клетку, как наш мир. Возможно, они и не хотят об этом помнить, вот только память – часть бессмертия.
– Ах вот как! – порывисто вздохнула я. – Твои мысли выходят за рамки моего сознания, Зара. Я не понимаю подобных теорий.
Она улыбнулась.
– Тогда мы больше не будем их обсуждать. Лучше расскажи об этом Казимиру, он обучит тебя быстрее, чем я.
– Что мне ему сказать? И чему он меня научит?
– Расскажи, как высоко ценишь мир и его мнение, – сказала Зара, – и он научит тебя тому, что, по меркам твоей души, мир не больше пылинки. Это не какая-то банальность – не повторение поэтического утверждения «Разум – вот мерило для человека», а факт. Его можно доказать, как и то, что два плюс два – четыре. Попроси Казимира освободить тебя.
– Освободить? – удивленно переспросила я.
– Да! – Глаза Зары сверкнули. – Брат проверит, достаточно ли ты сильна, чтобы путешествовать! – И, весело кивнув мне, она вышла из комнаты, чтобы подготовиться к приближающемуся обеду.
Я долго размышляла над ее словами и все же так и не пришла ни к какому удовлетворительному заключению относительно их смысла. Я больше не поднимала подобной темы при Заре и не осмелилась поговорить о таком с Гелиобасом. Дни шли своим чередом, плавно перетекая один в другой, и вот с тех пор, как я поселилась в отеле «Марс», прошла неделя. Теперь я чувствовала себя совершенно здоровой и сильной, хотя Гелиобас регулярно продолжал давать мне лекарства на ночь и утром. С новыми силами я приступила к занятиям музыкой: прекрасное фортепиано в гостиной с готовностью отзывалось на все прикосновения, – я провела за ним много чудесных минут, пробуя различные трудные комбинации или придумывая гармонические сочетания. Я любила бывать в маленькой часовне, за органом, меха которого приводились в действие электричеством, отчего он был совершенно прост в управлении и не требовал ни малейших усилий.
Звучание органа было на редкость приятным, особенно богатым и нежным звуком отличался регистр «vox humana». Тишина, тепло и красота часовни при зимнем солнечном свете, льющемся сквозь ее витражи, и никем не нарушаемое одиночество, которым я наслаждалась, – все это придавало фантазии новые силы, и под моими пальцами сама собой, как тканый ковер на станке, сплелась череда торжественных и нежных мелодий.
Однажды днем я, как обычно, сидела за инструментом, и мысли были заняты возвышенной трагедией Голгофы. Все время тихо себе наигрывая, я размышляла о чудесной, непорочной и славной жизни, жестоко и позорно прерванной на кресте, как вдруг, словно темная туча, заполонившая разум, в голове возник навязчивый вопрос: «А правда ли это? Был ли Христос действительно божественен или это все миф, басня, обман?» Я случайно взяла на органе нестройный аккорд – по телу пробежала легкая дрожь, и я прекратила играть. Меня охватило неприятное ощущение, как будто рядом со мной был кто-то невидимый: он приближался тихо, медленно, неотвратимо. Я поспешно встала, опустила крышку органа и кинулась вон из часовни, охваченная странным, необъяснимым ужасом. Благополучно очутившись за дверью, я вздохнула с облечением и тут же бросилась в зал, как будто за мною гнались, однако самым странным было то, что я точно знала: кто бы меня ни преследовал, он делал это из любви, а не из ненависти, и весь мой побег можно считать ошибкой. На мгновение я прислонилась к одной из колонн в зале, пытаясь унять неровное биение сердца, как неожиданно меня заставил вздрогнуть низкий голос:
– Так-так! Вы взволнованы и встревожены! Неверующих испугать несложно!
Я подняла голову и встретила спокойный взгляд Гелиобаса. Он казался выше, статнее и походил на халдейского пророка или царя больше, чем когда-либо раньше. Что-то в его пристальном взгляде заставило меня устыдиться, а когда он снова заговорил, в голосе слышался мягкий упрек.
