Спокойный шум ветра был ответом на его заклинание. За этим последовал взрыв музыки, по-неземному прекрасной и не похожей на ту, что я когда-либо слышала. Звуки, полные утонченной и чарующей нежности, не смог бы воспроизвести ни один инструмент, сделанный человеческими руками; раздавалось пение ясного и бесконечно чистого голоса, на который неспособен ни один человек. Я слушала озадаченно и встревоженно, однако зачарованно. Внезапно в этой чудесной воздушной симфонии выделилась мелодия, подобная цветку, – свежая и совершенная. Я невольно дотронулась до клавишей органа и принялась играть, осознавая, что у меня получается воссоздавать ее нота за нотой. В своем восторге я отбросила страх и отдалась нарастающему экстазу. Однако постепенно необычные звуки начали медленно затихать: они становились все тише и тише, нежнее и дальше и, наконец, смолкли. Только мелодия – тот самый отрывок, что я сумела удержать, – осталась со мной. Я с лихорадочным рвением играла ее снова и снова, чтобы она не ускользнула от меня. Я позабыла о присутствии Гелиобаса, но прикосновение к моему плечу пробудило меня. Подняв глаза, я заметила на себе пристальный взгляд Казимира. По телу пробежала дрожь, я была в недоумении.
– Я ее упустила?
– Что именно? – переспросил он.
– Мелодию, которую слышала, гармонии.
– Нет. По крайней мере, мне так не кажется. Если и да – неважно. Услышите другую. Почему вы расстроены?
– Она прекрасна, – сказала я задумчиво, – вся эта музыка, только она не моя. – И слезы сожаления наполнили глаза. – О, если бы это было только мое сочинение!
Гелиобас улыбнулся.
– Она настолько же ваша, насколько любая вещь принадлежит кому бы то ни было. «Ваша»? Что вы действительно можете назвать своим? Каждый ваш талант, каждый сделанный вдох, каждая капля крови, текущая в венах, даются лишь взаймы – и за них надо платить. А что касается искусства, то быть настолько самонадеянным, чтобы называть произведение своим, – признак плохого поэта, художника и музыканта. Творение никогда не было его и никогда не будет. Оно задумано более высшим разумом, чем разум его создателя – наемного работника, избранного для осуществления замысла, простого мастера, чье хвастовство выглядит так же нелепо и абсурдно, как если бы один из каменщиков, строящий карниз собора, называл себя создателем всего здания. А когда работа, любая работа, завершена, она выходит из-под контроля рабочего и принадлежит эпохе, людям, для которых была сделана, а если заслуживает того, то остается в веках, будущим поколениям. Пока и только пока эта музыка ваша. Но уверены ли вы в этом? Может, все привиделось во сне?
Я встала из-за органа, осторожно закрыла его и, движимая внезапным порывом, протянула обе руки Гелиобасу. Он взял их, по-дружески сжав в своих, и пристально наблюдал за мной, пока я говорила:
– Я верю вам. И прекрасно осознаю, что не спала. Я точно слышала странную музыку и чарующие голоса. Но, признавая вашу власть над чем-то незримым, я должна объяснить, откуда взялось изначально испытанное мною недоверие, которое, как мне кажется, вас раздражало. Я настроилась скептически, побывав однажды на так называемом спиритическом сеансе, где меня пытались убедить в том, что стол вращается сам…
Гелиобас тихо рассмеялся, продолжая держать меня за руки.
– Ваш разум сразу подскажет, что бестелесные существа никогда не опустятся до того, чтобы опрокидывать мебель или стучать по столу. Не станут они и писать писем пером с чернилами и подкладывать их под дверь. Духовные существа исключительно нематериальны: они не могут прикасаться ни к чему человеческому, не говоря уже о таких вульгарных проявлениях, как швыряние стульев и открывание запертых буфетов. Вы правильно сделали, что относились к таким вопросам скептически. Однако вы же не сомневаетесь в том, что я пытался вам доказать, правда?
– Ни капли, – ответила я. – Только прошу продолжить учить меня чудесам, с которыми вы так тесно знакомы. Позвольте узнать все, что я могу, и поскорее! – проговорила я, дрожа от нетерпения.
– Дитя, вы провели в нашем доме всего восемь дней, – сказал Гелиобас, отпуская мои руки и жестом приглашая выйти из часовни вместе с ним. – Я еще не считаю вас достаточно окрепшей для эксперимента, который по вашему желанию должен провести. Даже сейчас вы остаетесь тревожной. Подождите еще неделю, и тогда…
– Что? – нетерпеливо спросила я.
