Князь, однако, не обращая внимания на настороженный взгляд хозяина, опустошал бокал за бокалом и без умолку говорил. После ужина, когда мы все собрались в гостиной, он без приглашения сел за рояль и спел несколько песен. Находился ли он под влиянием вина или сильного волнения – на голосе это никак не отразилось. Я никогда не слышала, чтобы он пел так изумительно. Князь казался одержимым не ангелом, но демоном песни. Не слушать было невозможно, а слушая, невозможно было не восхищаться. Даже Зара, обычно равнодушная к музыке Ивана Петровского, в этот вечер казалась очарована. Он заметил это и вдруг обратился к ней с нежностью в голосе, в котором и следа не осталось от прежней крикливости:
– Мадам, сегодня вы оказываете мне великую честь, выслушивая эти жалкие потуги. Такую награду я получаю нечасто!
Зара густо покраснела, а затем сильно побледнела.
– Нет же, князь, – тихо ответила она, – вы ошибаетесь. Я всегда с удовольствием слушаю ваше пение – возможно, сегодня вечером я сильнее обычного настроена к музыке, и поэтому могу показаться вам более внимательной. И все же ваш голос всегда радует меня, как и всех, кто его слышит.
– Пока вы расположены к музыке, – сказал князь Иван, – позвольте спеть вам английскую песенку – одну из лучших среди когда-либо сочиненных. Я сам положил текст на мелодию, потому что такие слова не годятся обычным композиторам или издателям: они слишком искренние и страстные, переполненные настоящей человеческой любви и печали. Песни, что подходят для современных салонов и концертных залов, как правило, полны притворных сантиментов: сильная искренняя душа, чей трепет ясно ощущается в песне, ужасно возбуждает апатичное общество. Слушайте! – И, сыграв мечтательное вступление, журчащее, как ручеек по пещере, он спел «Прощание» Суинберна – несомненно, одно из самых печальных и прекрасных стихотворений на английском языке.
Чтобы передать меланхолическую безнадежность строк, он понизил голос и исполнил их с такой проникновенностью, что трудно было сдержать слезы. Когда он дошел до последнего куплета, тоска от потраченной впустую жизни, казалось, в полную силу проявилась в его тихом, дрожащем от отчаяния голосе:
Невыносимая трагичность музыки и навевающий печаль дрожащий баритон были настолько трогательны, что я почувствовала почти облегчение, когда песня оборвалась. Я смотрела в окно, на фантастические узоры лунного света на садовой дорожке, но тут же повернулась и увидела на лице Зары восхищение. К моему удивлению, она вышла из гостиной. Гелиобас откинулся на спинку кресла, скользя взглядом вверх и вниз по колоннам, а князь так и остался сидеть за роялем, лениво переставляя пальцы по клавишам, однако не извлекая из них звуков. Вошел маленький паж с письмом на серебряном подносе. Оно предназначалось хозяину. Гелиобас быстро прочел его и, встав, сказал:
– Придется покинуть вас на десять минут, чтобы ответить на это послание. Прошу меня извинить. – И с неизменно учтивым поклоном, что был неотъемлемой частью его хороших манер, он вышел из зала.
Я все еще стояла у окна. Князь Иван по-прежнему бездумно двигал пальцами по клавишам. Мы провели несколько минут в полной тишине. Затем он поспешно встал, закрыл крышку рояля и подошел ко мне.
– Вы знаете, где Зара? – спросил он низким, свирепым голосом.
Я взглянула на него с удивлением и легкой тревогой: он говорил, едва сдерживая гнев, а глаза странно сверкали.
– Нет, – честно сказала я. – Не заметила, как она выходила из комнаты.
– А я заметил. Она выскользнула, подобно призраку, или ведьме, или ангелу, пока я пел последний куплет песни на стихи Суинберна. Вы знаете Суинберна, мадемуазель?
– Нет, – призналась я, все больше дивясь его поведению. – Знаю только, что он поэт, как вы и сказали.
– Поэт, сумасшедший, любовник – все три ипостаси по сути одно, – пробормотал князь, сжимая и разжимая пальцы правой руки, на одном из которых, словно звезда, блестел алмаз. – Я часто задавался вопросом, чувствуют ли поэты то, о чем пишут, – например, испытывал ли хоть раз Суинберн тяжесть мертвенного холода вот здесь, – он легко коснулся своей груди, – и понимал ли, что везде должен тащить с собой этот труп непогребенной любви – до самой смерти и даже – Господи Боже! – после нее!
Я нежно коснулась его руки. Мне было жаль князя: таким горьким и неистовым казалось его отчаяние.
– Князь Иван, вы взволнованы и расстроены. Зара не хотела обидеть вас, покинув комнату до окончания песни. Я совершенно в этом уверена. Она сама доброта, добродушие и мягкость в ее натуре. Она не собиралась вас обидеть…
