Эта маленькая жемчужина, которую я с удовольствием читала и перечитывала, была в сборнике лишь одной из многих. Автора, несомненно, можно считать гением. Я с большим интересом изучала его словесные мелодии и с удивлением отмечала, насколько оригинальны и прекрасны многие образы и сравнения. Я говорю, что отметила их с удивлением, так как он был, очевидно, из ныне живущих англичан и все же не походил ни на кого из соратников по своему поприщу. Звали его не Альфред Теннисон, не Эдвин Арнольд, не Мэтью Арнолд, не Остин Добсон и не Мартин Таппер. Он ни плагиатор, ни переводчик, а поистине оригинальный человек. Я не называю здесь имени поэта: считаю, что найти и признать такой талант – долг его собственной страны. Поскольку она гордится своим литературным авторитетом, то, разумеется, рано или поздно сделает это. При первом знакомстве со стихами поэта я быстро погрузилась в строки, снова и снова повторяя про себя строфу, которую помню по сей день:
Тут я очнулась от звука часов, пробивших шесть. Я вспомнила о тех, кто посетит нас на ужин, и решила пойти в комнату переодеться. Вернув книгу «Пигмалион» обратно на стол, я поднялась наверх, по пути думая о Заре и ее странной просьбе и гадая, в какое путешествие она отправляется.
Я не смогла прийти к удовлетворительному заключению, кроме того, меня охватило странное нежелание думать о ее поездке серьезно, хотя разум постоянно возвращался к этой теме. И все же какой-то внутренний наблюдатель словно уверял меня, причем так ясно, как если бы слова его были сказаны прямо на ухо: «Бесполезно думать о причинах и значениях чего бы то ни было. Принимай вещи такими, какие они есть, в правильном порядке: одно обстоятельство объясняет другое, и все всегда к лучшему».
К вечеру я приготовила платье из индийского крепа – то самое, что надевала на прием у мадам Дидье в Каннах, только в этот раз я украсила его не ландышами, а срезанными в оранжерее розами сорта «Маршал Ниель» – прекрасными бутонами с блестящими от влаги бледно-золотыми серединками, образующими совершенные чашечки с восхитительным ароматом. Дополненные хрупкими веточками адриантума, они стали достойным украшением моего простого наряда. Облачившись в платье и посмотрев на свое отражение в длинном зеркале, я улыбнулась с поддельной благодарностью, ибо здоровье, приносящее радость и бодрость, искрилось в глазах, пылало на щеках, подкрашивало губы и округляло формы. Лицо, смотревшее на меня из зеркала, было совершенно счастливым, готовым расплыться от безудержного веселья или заливистого смеха. На нем не осталось ни тени боли или тревог, напоминающих о прошлых страданиях, и я тихо прошептала: «Спасибо, Господи!»
– Аминь! – произнес тихий голос, и, обернувшись, я увидела Зару.
Как мне ее описать? Никакие слова не могут полноценно изобразить неземную красоту, что, словно созданная ею самой атмосфера, окутывала подругу со всех сторон. Ее облегало платье из роскошнейшего, мягчайшего белого атласа, перехваченное на талии поясом из жемчужин, которые, судя по их размеру и чистоте, стоили целое состояние. Ее прекрасные руки были обнажены, а тонкую шею обвивали двенадцать рядов жемчуга, поддерживая в центре электрический камень, сиявший мягким, приглушенным светом молодой луны. Густые темные волосы она уложила привычным манером – они свисали толстой косой с вплетенными в нее мелкими жемчужинками. На груди красовался великолепный букетик живых померанцевых цветов – именно о них, с восхищением разглядывая ее, я и заговорила:
– Ты словно невеста, Зара! В твоем одеянии есть все приметы: белый атлас, жемчуг и померанцевые цветы!
Она улыбнулась.
