Ужин объявили обычным образом – звуком музыки специально предназначенного для этой цели электрического инструмента, что вызвало невероятное восхищение всех гостей. Гелиобас направился в столовую вместе с миссис Эверард, полковник следовал за ним под руку с Зарой и самой старшей мисс Чаллонер, далее шествовали мы с мистером Чаллонером, а отец Поль с миссис Чаллонер и второй ее дочерью, Эффи, замыкали наше шествие. Всеобщий ропот удивления и восторга пронесся по залу, как только в поле зрения попал обеденный стол: его сервировка была действительно триумфом искусства. В центре стояла большая хрустальная чаша, имитирующая озеро, а по ней плавала красивая гондола, управляемая фигурой гондольера, – и то, и другое было искусно изготовлено из тончайшего венецианского стекла. Гондола была доверху заполнена розами, и все-таки чудеснее всего этого оказалось то, что конструкция освещалась электричеством. Электрические искры, подобно каплям росы, сверкали на листьях цветов; гондола от одного края до другого искрилась электрическими звездами, которые своим призматическим блеском отражались в кристалле под ней; длинный шест гондольера блестел словно от капель воды, окрашенных лунным светом. На самом деле это был электрический провод, а на его шляпе горел электрический алмаз. Украшение стола сияло, как чудесное произведение с драгоценными камнями причудливой выделки. Однако это было еще не все. На столе рядом с каждым гостем в продолговатых вазах в форме нильской лилии с длинным стеблем находились розы и папоротники, в которых были спрятаны крошечные электрические звездочки, отчего цветы излучали прозрачный, почти сказочный блеск.
Вокруг стола молча стояли четверо грациозных юношей в армянских национальных костюмах, ожидая, пока присутствующие рассядутся, а затем быстро, ловко и бесшумно приступили к подаче яств. Как только налили суп, языки развязались, и семейство Чаллонеров, смотревшие на все почти с открытым от изумления ртом, начали выражать чувства теплыми словами безоговорочного восхищения, и к ним тут же присоединились полковник и миссис Эверард.
– Я говорю и буду говорить, что ничего восхитительнее в жизни не видела, – сказала добрая миссис Чаллонер, наклоняясь рассмотреть сверкающую вазу с цветами подле своей тарелки. – И это все – настоящий электрический свет? И он совершенно безвреден?
Гелиобас с улыбкой заверил ее в безопасности украшений стола.
– Электричество, – сказал он, – могущественнейший из хозяев, однако же и послушнейший из рабов. Его применяют как для самого малого, так и для самого великого. Оно с одинаковой силой может дать и жизнь и смерть, а в действительности это ключевой компонент творения.
– Это ваша теория, сэр? – спросил полковник Эверард.
– Это не просто моя теория, – ответил Гелиобас, – это истина, неоспоримая и непреложная для всех тех, кто изучает тайны науки об электричестве.
– На этом принципе вы основываете свое лечение? – последовал вопрос от полковника.
– Именно так. Ваша юная подруга, приехавшая ко мне из Канн с таким видом, будто жить ей осталось несколько месяцев, может подтвердить действенность данного метода.
Теперь все глаза были устремлены на меня: я подняла голову и рассмеялась.
– Помнишь, Эми, – обратилась я к миссис Эверард, – в Каннах ты заметила, что я похожа на больную монахиню? Как я выгляжу теперь?
– Так, будто никогда в жизни не болела, – ответила она.
– А я хотел сказать, – произнес мистер Чаллонер в своей нерасторопной манере, – что вы очень напоминаете мне маленькую картину с изображением Дианы, которую я видел на днях в Лувре. Есть в ваших движениях подобная гибкость, у вас такие же сияющие здоровьем глаза.
Я поклонилась, продолжая улыбаться:
– Я и не знала, что вы такой льстец, мистер Чаллонер! Диана благодарит вас!
Беседа теперь пошла на более общие темы, и, среди прочего, мы заговорили о крепнущей репутации Рафаэлло Челлини.
– Больше всего меня удивляют цвета этого молодого человека, – сказал полковник Эверард. – Они просто изумительны. Он был любезен и подарил мне свой небольшой пейзаж. Сила света на нем настолько мощная, что я готов поклясться – из него действительно светит солнце.
Тонкие чувственные губы Гелиобаса изогнулись в саркастической улыбке.
– Это всего лишь трюк, мой дорогой друг, пустозвонство, – сказал он небрежно. – Вот что заявили бы о таких картинах – уж в Англии точно. И, пока Челлини жив, так будут говорить многие пророки – давно уважаемые газеты. После смерти художника – ah! c’est autre chose!36 – его, вероятно, тут же признают величайшим мастером своего времени. Возможно, даже откроют «Школу живописи» имени Челлини, где избранная компания маляров скажет, что знает тайну, которая умерла вместе с ним. Таков наш мир!
На морщинистом лице мистера Чаллонера отразилось удовлетворение, а его проницательные глаза заблестели.
– Вы правы, сэр! – сказал он, поднимая бокал с вином. – Я пью за вас! Я с вами совершенно согласен! По моим подсчетам, по космосу летает немало миров, но более нелепого, скудоумного и противоречивого, чем этот, вряд ли сыщет хоть один архангел!
