Гелиобас рассмеялся, кивнул и после небольшой паузы продолжил:
– Меня удивляет, как люди не понимают, насколько бесконечно количество применений, что можно найти небольшому новому изобретению, сделанному ими в отношении той же светящейся краски. В этой простой субстанции есть секрет, который они пока не знают, – чудесная, прекрасная, научная тайна, на открытие которой им понадобится, быть может, несколько сотен лет. Тем временем они ухватились за один конец нити: они умеют делать светящуюся краску, ею можно покрывать маяки и, что гораздо важнее, корабли. Судам посреди океана больше не понадобятся сигналы о тумане и разноцветные фонари – одного слоя будет достаточно, чтобы безопасно осветить их в пути. Даже комнаты можно покрыть ею так, чтобы в них было светло ночью. У моего друга, проживающего в Италии, светящийся бальный зал, где потолок украшен луной и звездами с электрическим светом. Эффект необычайно чудесен, и, хотя люди думают, что на его оформление было потрачено много денег, это, пожалуй, единственный красивый бальный зал в Италии, который обставлен действительно дешево. Но, как я уже говорил, за изобретением светящейся краски скрывается еще одна тайна – ее обнародование произведет революцию во всех художественных школах мира.
– И вы ее знаете? – спросила миссис Чаллонер.
– Да, мадам, прекрасно знаю.
– Тогда почему бы вам не раскрыть ее для всеобщего блага? – спросила Эрне Чаллонер.
– Потому что, моя дорогая юная леди, сделай я это – мне решительно никто не поверит. Время не пришло. Мир должен подождать, пока люди не станут более образованными.
– Более образованными! – воскликнула миссис Эверард. – Ведь теперь только и разговоров, что о воспитании и прогрессе! Даже дети теперь мудрее своих родителей!
– Дети! – воскликнул Гелиобас наполовину вопросительно, наполовину с негодованием. – При таком темпе детей скоро не останется вовсе – они обернутся маленькими изможденными стариками и старухами, не побывав даже подростками. Сами младенцы будут рождаться пожилыми. Многих из них воспитывают без всякой веры в Бога или религии, а в результате лишь плодят пороки и преступность. Подслеповатые философы, ошибочно именуемые мудрецами, что учат детей при свете скудного человеческого разума и уничтожают веру в духовное, навлекают на грядущие поколения нежданное и самое страшное проклятие. Детство – счастливое, невинное, чудесное, беззаботное, почти ангельское время, когда природа хочет, чтобы мы верили в фей и во всяческие эфемерные воздушные фантазии поэтов, на самом деле являющихся единственными истинными мудрецами; детство, говорю я, постепенно затаптывается жестокой железной пятой Эпохи – периода не мудрости, здоровья и красоты, а пьяного бреда. В нем мир лихорадочно мчится, устремив взоры лишь на одного жесткого, блестящего идола с каменными чертами – золото. Образование! Считается ли образованием обучение молодых людей тому, что их шансы на счастье зависят от того, будут ли они богаче соседей? Однако именно к этому все и сводится. Давай! Будь успешным! Пренебрегай другими, продвигайся вперед! Деньги, деньги! Пусть звук монет станет для вас музыкой, пусть их желтое сияние будет милее взглядов любимых или друзей! Пусть из них копятся и копятся горы! На улицах полно нищих – все они самозванцы! Нищета есть почти везде, только зачем стремиться облегчить ее? Зачем уменьшать сверкающие кучи золота хотя бы на одну монету? Копите и преумножайте! Живите так, а потом – умрите! А после – кто знает, что случится после?
Его голос звенел от страсти, но при последних словах стих и задрожал от торжественности и серьезности. Мы все смотрели на него, очарованные, и молчали.
Первым прервал многозначительную паузу мистер Чаллонер.
– Из меня скверный оратор, сэр, – медленно заметил он, – однако я кое-что чувствую; и позвольте сказать, вы все говорите правильно. Я часто хотел выразить то же самое, только не находил нужных слов. Как бы то ни было, у меня сложилось такое впечатление: то, что мы именуем обществом, в последние годы на всех парах катится прямиком к дьяволу, если дамы простят мне такую откровенность. И поскольку в путешествие это отправляются по собственному желанию и доброй воле, я полагаю, никаких препятствий или остановок не предвидится. Это дорожка вниз, и, как ни странно, никаких помех на ней нет.
– Браво, Джон! – воскликнула миссис Чаллонер. – Как же ты раскрылся! Я никогда раньше не слышала, чтобы ты баловался сравнениями.
– Что ж, моя дорогая, – ответил ей довольный муж, – лучше поздно, чем никогда. Сравнение – штука хорошая, если не переусердствовать. Например, сравнения мистера Суинберна иногда слишком громоздки. Есть у него стих, который, при всем моем восхищении им, я так и не смог понять. Именно в нем он искренне желает быть «любого дерева любым листом» или же не прочь стать «как кости в остром море глубоко». Я изо всех сил пытался увидеть в этом смысл и все же не смог.
