Роман о Лондоне полностью

На следующий день они с Ордынским обедали с ней в маленьком ресторанчике при магазине «Fortnum & Mason», ели бекон с грибами. После обеда новая знакомая повела его в частную лондонскую клинику, где лежит ее старшая сестра. Недавно сестра овдовела, и новая знакомая хотела представить ей Репнина. Старшая сестра оказалась намного красивее младшей. Ее палата была полна цветов. Видимо, сестра этой дамы весьма состоятельная женщина. Частные клиники в Лондоне невероятно дороги. И старшая сестра точь-в-точь как актриса на тех портретах, которые они с Надей видели.

Да она никакой актрисы не помнит, рассмеялась Надя.

Ордынский издевался над ним, продолжал Репнин. Сравнивал его с буридановым ослом, сдохшим от голода, поскольку никак не мог решить, с чего начать: с соломы или с сена.

Ничего себе шуточки, злилась Надя, пора ему прекратить дружбу с этим человеком. Он слишком много пьет.

Ордынский повел его в гости к старшей сестре, рассказывал Репнин, умалчивая о других остротах своего друга-поляка. Она вышла из больницы и через день-другой уезжает в Париж. Теперь младшая сестра лежит в больнице, но не в той дорогой частной клинике, а в городской, что напротив памятника английским артиллеристам, павшим в первой мировой войне.

Надя хмурилась и спрашивала, что же было у старшей сестры.

Получилось ужасно неловко. Ордынский под каким-то дурацким предлогом попросил прощения и исчез, а к ней пришли грузчики за огромным радиоприемником, который она продала по объявлению. Репнин посидел еще полчаса, поболтал о Париже и откланялся. Сказал, что через день уезжает в Бельгию. По делам фирмы Лахуров.

— Боже, Коля! К чему эти глупые выдумки?

— Чтобы прервать знакомство с ней, и чем скорее, тем лучше.

Какие грубые эти мужчины, подумала Надя, когда муж стал ей рассказывать дальше. Обе сестры, совершенно ясно, делали аборт. Обе они бледные, красивые и, по наблюдениям того же Ордынского, избегают мужчин. Так что вопрос с замужеством несколько откладывается.

— Что за дикие сплетни! — возмущалась Надя. — Прежде всего в Англии это запрещено. И кто дал тебе право так о ней говорить! Нет, это что-то немыслимое. Эти сестры не сделали тебе ничего плохого. Наоборот, хотели помочь. Как ты можешь так гадко говорить о женщине, которая так несчастна, ведь у нее недавно умер муж!

Вообще-то он согласен, задумчиво сказал Репнин, никогда еще не приходилось ему выходить с таким печальным чувством из чьей-нибудь квартиры, как из квартиры этой прелестной дамы, с которой Ордынский таким примитивным и глупым образом оставил его наедине. Она живет на одной из лондонских улиц, когда-то постоянно страдавших от наводнений. Темза кажется здесь черной, как Stix. Тут неподалеку стоит памятник поэту, писавшему о французской революции в духе шотландских баллад.

У него еще в больнице мелькнула мысль: в жизни этих сестер есть какая-то скрытая боль, что-то темное, какая-то трагедия, а возможно, и трагикомедия из жизни лондонской женщины. Но с него довольно несчастий, и своих и чужих. И потому он ретировался. Нет, нет, подальше и от той, и от другой. Когда после исчезновения Ордынского грузчики стали выносить из дома предназначенный для продажи радиоприемник, старшая сестра случайно оставила открытой дверь в одну из комнат. Он наблюдал за выносом этого приемника, громоздкого, как шкаф.

Ему было совершенно очевидно — наряду с показной роскошью этого дома здесь с недавних пор поселилась нищета. Сквозь приоткрытую дверь он увидел нечто такое, что заставило его бежать отсюда без оглядки. Это была выстроившаяся на паркете целая шеренга свеженачищенных мужских ботинок большого размера. Они, несомненно, ждали своей очереди на продажу. Видимо, это были ботинки покойника, недавно умершего мужа хозяйки дома. Этот длинный ряд ботинок напомнил ему эксцентрический памятник с какого-нибудь запущенного английского кладбища. Они застыли на полу, таинственные, в сумерках, вползавших в комнату.

Что касается младшей сестры, то с ней он распрощался письменно. Он, мол, весьма сожалеет, но его посылают на континент. В Бельгию. Для чего ему навещать ее сейчас, когда она в больнице? Для чего вообще ему встречаться с этими женщинами, когда и сам Ордынский, их знакомый, ничего о них толком не знает? Разве только то, что они сильно изменились с тех пор, как кончилась война. В их жизни что-то такое сейчас происходит, чему Репнин стал невольным свидетелем. Для чего ему в это вникать? Надо ли обескураживать их признанием, что он работает в каком-то подвале? За один фунт в день? Целыми днями просиживая, согнувшись, на трехногом табурете? Столько мужчин и женщин, едва встретившись, тотчас же расстаются в Лондоне — на станции, в вагоне подземки, в парке, в темноте. И сколько их потом, после этой краткой встречи превращается в пепел в крематории, о чем не догадываются те, кто пока еще живы.