— Ничего он, Шоша, не сказал. Встречает меня всегда одними и теми же словами. Любезными. Учтиво предлагает сесть, указывая на один и тот же стул. Осведомляется, кто я такой и по какому поводу пришел — хотя я бывал у него неоднократно. И каждый раз я вынужден ему представляться, после чего он обязательно спрашивает: правда ли, будто я князь. Так значится в досье, говорит. Я объясняю, что был в штабе Деникина, а он спрашивает меня о Врангеле. Я повторяю: Петр Николаевич умер девятнадцать лет назад, хотя я ему не раз уже об этом говорил. Он спрашивает — кто его преемник? Кто является продолжателем его дела в Лондоне? Я отвечаю, что давно уже отошел от всяких дел и мне это неизвестно. Тогда он начинает допрашивать: каково мое мнение — оставит ли Сталин Польшу за собой и как получилось, что я попал в Англию вместе с польским перемещенным корпусом. Я много раз рассказывал ему об этом. Затем он интересуется, где я до этого жил: почему высадился в Стамбуле, а венчался в Афинах, каким образом попал в Прагу, Милан, Париж и Португалию, а затем в Лондон и чем я до сих пор занимался.
— Хорошо, хорошо. Может быть, Ники, так положено. Ты ему сказал, что нам больше не на что жить и тебе нужна хоть какая-нибудь работа, пусть даже физическая?
— Я объявил ему о своем желании пойти на стройку. В Лондоне большая нехватка строителей. Рассказал, почему мы переезжаем с места на место и вынуждены были скитаться по разным странам. Почему я был переводчиком в Турции, оркестрантом в Португалии, как стал чертежником в Праге, как жил в Париже. Повторил ему историю о том, как попал в школу верховой езды в Милл-Хилле и каким образом потерял место. Майор все это время глядел на меня и грыз свою трубку.
— Ну хорошо, хорошо. Но почему ты ему не сказал: у нас осталось всего-навсего тридцать фунтов в банке и мы не представляем себе, как нам быть дальше?
— Как же, это я ему тоже сказал. А он только повторил свой вопрос: что он может для меня сделать?
— Ну хорошо. Но почему ты ему не сказал, что он может для тебя сделать?
— Сказал, Шоша. Но он тотчас же перешел к какой-то лекции, организованной герцогиней в Вестминстерском аббатстве. На этой лекции Андреев заявил, что Сталин не разрешает малым детям перед отходом ко сну помолиться Богу. Мне было просто смешно — нашел чем попрекать Сталина. Майор снова меня спросил, как надо писать мое имя по-английски, и удивился — почему я его в Лондоне не сменил? Платишь десять шиллингов и получаешь новое имя. Ни один английский работодатель не захочет ломать себе язык, выговаривая это невозможное: Репнин! Почему бы мне его не сократить, чтобы оно звучало четко и ясно? Скажем: Пин!
— Все это не имеет значения, Николай! Надо было ему сказать коротко и ясно: тебе нужна работа, любой заработок.
— Я ему так и сказал, коротко и ясно. Тогда майор начал расспрашивать, почему русские фамилии оканчиваются на оф-оф-оф. Говорю, ему, мол, это генитив. У англичан тоже есть старинные фамилии с окончанием на «сон». Что я ему мог ответить?
— Как им не стыдно вечно лгать! — почти уже плача выкрикивает его жена. — Почему ты ему это не сказал? Начиная с Крыма они постоянно нам лгут, почему ты не сказал: мы приехали в Лондон, когда он горел, мы были их союзниками в войне, мы заплатили кровью, мы приехали сюда не для того, чтобы стать посудомойками и продавать газеты на углу Пикадилли?
— Надя, Надя, Бог с тобой! Все это я ему изложил, только спокойно. Но в конце концов, какое у нас право сердиться? Знаешь, кого я у него застал? Ордынского. Он потерял ногу, сражаясь за них в воздухе. Я не потерял. Ордынский тоже пришел просить работу. Он получает пенсию, на которую невозможно прокормить детей. Ордынский просил устроить его писарем или кассиром какого-нибудь маленького заведения. Хотя бы за два-три фунта в неделю. Он защищал Лондон с воздуха. Я этим не могу похвастать. У меня нет морального права требовать себе работу. Я был при штабе и ни разу не выстрелил. Им не за что быть мне благодарными.
— Совести у них нет. Вы за все заплатили кровью.
— Правильно, но они ожидали от меня большего. Однако какой смысл тратить слова на этого майора? На эту флегматичную черепаху в очках.
Его жена в полном отчаянии от всей этой чудовищной и жалкой комедии.
