Роман о Лондоне полностью

Он сел, и внимание его привлекли эти распахнутые настежь окна.

Внизу, в провалах улиц, на дне пропасти виднелся асфальт. Лондон, когда он выглянул в окно, представился ему опрокинутым вниз. Стоило ему сделать всего один шаг, а потом еще один шаг вперед, и все было бы кончено. Он бы рухнул вниз головой на асфальт.

Должно быть, это адская боль — почувствовать, как разбивается твой череп о мостовую, когда летишь с такой высоты, но сколько длится эта боль? Секунду, две — а может быть, и минуту, другую? Даже если она длится дольше, то ведь это уже в состоянии глубокого шока. Потом наступает конец. Всему.

Вокруг воцаряется вечная тишина.

Не будет возвращения в Милл-Хилл, где дожидается его жена. Не будет больше майора. Не будет его неизменного вопроса: «What can I do for you?» — «Что я могу сделать для вас?» Не будет больше поисков заработка. Ни голода. Ни унижений. Ни просьб. Тишина. Он также не рассказал жене, что майор, оказывается, был в Персии и немного знает русский. Совсем немного. Майор признается со смехом: некоторые русские слова он не в состоянии выговорить, даже за пять фунтов. «Увлекаться. Предупредить. Осмотрительность». А например, «ртуть» или «ржавчина», по его мнению, просто какое-то безумие.

Дело дошло до того, что они углубились в дискуссию о слоговом «р». По утверждению майора, такой феномен встречается только в Древнем Египте, а следовательно, русское слово «смерть» египетского происхождения. Репнин не мог понять, чего на самом деле хотел от него майор. Однако слово «смерть», которое он пропустил мимо ушей, после их дебатов показалось ему близким и прекрасным. Смерть? Как это прекрасно звучит!

Не рассказал он жене и о том, что там, в министерской приемной, ему почудился ее голос, и этот голос шептал: «Не оставляй меня одну. Ты обещал мне не делать этого без меня. А слово надо держать, ты сам говоришь». Не рассказал он жене и другое: вместе с ее шепотом до него долетел еще один голос и внятно сказал: «Ты испугался, князь!» Это был голос адмирала, с которым они некоторое время жили по соседству в отеле «Park Len». Тот самый, который, спускаясь в подвал при бомбежке, оправдывался: мол, делает это ради жены.

Спасаясь от укоризненного голоса, герой нашего романа с головой погрузился в описки вакансий в надежде найти себе какое-нибудь место. И видит — парикмахерской в Бирмингеме требуется мастер. Только представить себе — зима, а у них тепло. У них есть уголь. Они болтают обо всем на свете и при этом сыты. Благоухают мылом. Аккуратно вносят плату за квартиру. Это была бы сказка — стать парикмахером в Бирмингеме. Вот необыкновенная метаморфоза — доносится до нас чей-то голос.

В округе Рединг есть место трубочиста, а в Бенбери — ветеринара. Как было бы замечательно стать ветеринаром, посещать коров, у этих мирных животных такие умные глаза. Лечить собак, преданных друзей человека. Был бы он ветеринаром, он мог бы иметь работу где-нибудь в колонии. А в Рединге есть нужда в трубочисте. Это было бы просто чудесно пойти в трубочисты. Но теперь, когда ему перевалило за пятьдесят, это ему уже не по силам. Сами трубочисты не приняли бы его в свою артель. Да они бы подняли его на смех; он явственно слышит тех трубочистов, которых он видел в детстве. А здорово было бы стоять над крышами Рединга вознесенным на трубе над людским муравейником, над узкими закоулками, над домами. Однако он должен отречься от этой мечты.

Почему-то этот Рединг особенно запал в его сознание. Название города давно ему знакомо. Ему вспоминается детство, уроки английского языка, который он изучал по желанию отца, члена Думы. Его отец был англоманом, как и многие русские в ту пору. Отец привел сыну английскую гувернантку. Гувернантка сидела в кресле с ногами, покрытыми пледом — разумеется, шотландским. Дважды в неделю гувернантка устраивала мальчику экзамен. Он должен был произносить за ней английские слова. Самое поразительное — это были стихи, смысла которых он не понимал. Лишь много лет спустя узнал, что повторял за гувернанткой строки баллады.

В отрочестве он заучивал наизусть стихи о том, как в редингской темнице мыли пол, о том, как грянул гимн Британии и как повесили молодого ирландского гвардейца за убийство той, которую он любил. И теперь, когда перед ним маршировали красные гвардейцы, он смотрел на них, как на старых знакомых. Красные ирландские мундиры.