Обеденное меню продавщиц, подсобных рабочих из подвалов Лондона, так же как и служащих с белыми воротничками и зонтом, никогда не меняется. Оно состоит из ломтиков поразительно белой булки, имеющей вкус зубного порошка. С учетом вставных зубов, в том числе и у самых молодых, с булки предусмотрительно срезается корка. Обязательным является лист зеленого салата и помидор, нарезанный кружками, иной раз к этому добавляется немного рыбы с жареным картофелем. Зеленый перец нового клерка вызывал недоумение. Перец скрипел под зубами, когда Репнин начинал его грызть. Пэтси верещала на всю лавку — Боже, чем питается этот человек?
По всеобщему мнению, неспроста он ел этот зеленый перец. Быть может, сексуальные проблемы? — шептала Пэтси. И почему он ежедневно поглощает столько огурцов? В Англии склонны мистифицировать целебные качества разных растений, иным из них приписывая свойства эротического возбудителя. Здесь каждый верит в какую-нибудь лекарственную траву или плод: желудочного, мочегонного или профилактического свойства. Широко ведется торговля лекарственными травами. Многочисленные общества пропагандируют лечение травами. Отварами. Англичане заглатывают бесчисленное количество порошков из лекарственных трав. А после еды сосут лекарственные ароматизированные пастилки. Для освежения рта.
Надо было спасаться от насмешек и любопытства, и герой нашего романа с наступлением тепла перекочевал обедать в крошечный сквер неподалеку от лавки. Во дворе маленькой церкви. Репнин ежедневно проходил мимо нее по дороге на работу. Церквушка, как и всё тут, носила имя святого Иакова (Сент-Джеймса). Едва дождавшись полудня, рабочий люд спешил выбраться из подвалов лавок и мастерских на свежий воздух. Отдохнуть от работы. В полдень финансовый центр города, так называемый
Наспех перекусив, Репнин торопился попасть в какой-нибудь музей. Вход в музей был бесплатный. Там его ждали Рембрандт, Гойя, Мане. Хотя несравнимо с Эрмитажем, но и здесь они так много говорили сердцу после его скромного обеда. В их обществе он забывал, где живет и для чего.
А вечером жена расспрашивала, как он провел полдень. Она все чаще тревожилась, замечая в муже очевидные перемены с тех пор, как он поступил на работу. Нередко он замыкался в себе и молчал. А если и делился с ней своими мыслями, то тогда она пугалась их неожиданному повороту, непривычным словам. Иной раз ловила на себе его взгляд, словно идущий откуда-то издалека. С ужасом обнаружила она, что муж ее стал теперь другим и в любви, столько лет согревавшей их брак. Как будто иссякла в нем безграничная нежность. Да и сама его страсть, дикая, азиатская, как она ее называла, страсть, которую он испытывал к ней на протяжении всех этих лет, казалось, утратила прежнюю силу. Изнемогая от желания, она металась по постели, требуя все новых наслаждений, но чувствовала, как слабеют его объятия. И потом, постепенно приходя в себя от его поцелуев, она думала о том, что он целует ее, как ребенка, не как женщину. И смотрит на нее, лежащую подобно Леде, каким-то рассеянным взглядом. Он по-прежнему все такой же внимательный, это правда — постоянно спрашивает, не может ли ей помочь с чертежами, которые она делала для школы моделирования, — но вместе с тем он такой рассеянный. Однажды утром он признался: даже если бы ему вернули прошлое, ему больше не хочется жить. Перепуганная, она стала доказывать с комичной назидательностью — он, мол, должен чувствовать себя счастливее многих лондонских миллионеров, имея такую красивую жену. Другие на его месте чувствовали бы себя счастливыми. На несколько мгновений она задержалась голая перед зеркалом, стройная, сильная, с прелестными формами женщины, не имевшей детей. Он остановил на ней свой взгляд, и она уловила в его глубине темный и мрачный огонь — но нет, это не был огонь желания, вызванный ее красотой, это была тень каких-то внутренних, потаенных страданий. Она бросилась к нему.
— Ты грустишь, — сказала она, ласкаясь. —
