После сладкого стола эта женщина крепко обнимала меня на кухне, встав за спиной, ерошила острым длинным, везде снующим носом затылочные волосы, принюхивалась по-собачьи, сжимала талию, а на финал подняла руки и стянула почти огненным кольцом на уровне плечей и моей груди. Марго действительно чему-то радовалась. Изображать искреннее счастье или радость по поводу успешности другого человека не каждому дано, а Юрьева всё же по профессии женский врач, жёсткий специалист и хороший, чего уж там, гинеколог, а не бездарная актриса, выживающая за счет антреприз, на которых выставляет отсутствие таланта на суд общественности. За то время, что мы с ней знакомы, я отметила одну хорошую черту характера у этой сложной женщины: Маргарита Львовна чересчур правдива и там, где с большей долей вероятности необходимо промолчать, чтобы не сеять в землю зёрна недоверия, она обязательно выскажет своё исключительное мнение, которое в большинстве случаев выглядит, скажем так, не очень, скорее, слишком неприглядно. Ромка уважает маму, всегда прислушивается к отцу, но делает всё по-своему, опираясь на мудрый опыт предков. При этом Юрьев, как старик, бухтит, потом ворчит, что-то нечленораздельное бормочет, сильно ёрничает и негромко возмущается, а после идеально кривится, но всё же сдерживается и стойко переносит непрошенные советы доброжелательно настроенных к нам родителей. Думаю, что со свекром и свекровью мне стопроцентно повезло. Юрьевы — не плохие люди…
— Готова? — шепчет в ухо, кончиком носа забираясь глубже. — Лёлик, мы следующие. Вот и подошла наша очередь.
— Угу, — покрываюсь шустрыми мурашками. — Ром, перестань, — я грубо дёргаю плечом.
— Нервничаешь, малышка? Думаешь, что клятвенную речь в нужный момент забудешь? Ты продекламируй сейчас, а там, по факту, если что, я подскажу.
— Речь? — мгновенно настораживаюсь, как юркий бигль, задираю лапку, демонстрируя хозяину серьезную охотничью стойку.
— Обеты, клятвы. Я вот присягу даже давал, зачитывал с листа. Ну же, Ольга Алексеевна, приди в себя, — задушенно хохочет. — Ты бы видела сейчас своё лицо. Нечего сказать будущему супругу? Не знаешь, что пообещать? Или планируешь уничтожение моей нервной системы? Вдрызг и напрочь. Растерялась, Лёлик, и клепаешь на ходу? А ну-ка, быстро отомри!
Я совсем забыла. Замоталась, видимо, а важное вылетело вон из головы.
— Не подготовила-а-а, — медленно поворачиваюсь, обращаясь к Юрьеву искореженным волнением лицом. Ромка стоит рядом со мной и подпирает своим плечом моё. — Блин! — корчу очень жалостливую рожу. — Подкинь каких-нибудь идей. Хоть пару слов. А как ты начнёшь?
В голове гуляет ветер, зато, как на виниловом повторе, хороводы кружат фразочки, которыми мы обменивались с лучшей подругой, когда ждали, сидя на раздолбанной юными шалопаями лавочке перед общагой, почему-то опаздывающий на несколько долгих, лично по моим подсчётам, минут свадебный кортеж. Юрьев пулей вылетел из высокой чёрной машины, вылизанной до блеска и невычурно украшенной белыми мелкими цветами, а затем пару раз споткнувшись на разбитой погодными условиями дорожке, подбежал к нам, чтобы нагло заграбастать и покружить меня.
«Какие же вы красивые, ребята! Не могу-у-у» — пищала мелкой мышью Стефа, двумя руками неумело и коряво обнимая нас. — «А где Андрюша?» — «Я здесь. Стеш, не возникай, малыш!».
— Моей хватит, — смотрит на меня, а лукаво подмигнув, многозначительно кивает, изображая гуру по вопросам семейной жизни. — Не переживайте, пока ещё гражданка Куколка, внутренние органы уже выехали, они здесь, рядом с Вами. Хочу напомнить, что Вы оставляли заявку с просьбой о помиловании. Вы совершили преступление с отягчающими обстоятельствами, не придумав важные слова для лейтенанта полиции, который с ума сходил, пока добивался Вашего расположения, так вот…
— Ты написал? — перебиваю, дёргая Юрьева за рукав. — Написал? Ответь!
— Всю ночь накануне сидел. Так точно, мой генерал!
— Ром… — скулю, подпрыгивая упругим мелким мячиком.
— Я буду любить тебя всегда, Ольга. Моя Лёлечка. Моя, моя, моя! Э-э-э… Теперь вступает государственный регистратор — её мудрые торжественные слова. Она берёт слово и несёт какую-то пургу о важности уважения, внимания, сострадания, любви и верности в паре двух молодых людей, брачующихся сегодня в этом зале. Мы, конечно, слушаем. Вернее, ты внимательно слушаешь, а я глажу твои пальцы, рисуя подпись на тыльной стороне маленькой ладони.
— Зачем? Издеваешься? Специально щекочешь?
— Тренируюсь.
— А-а-а-а! А дальше?
— Потом мы обмениваемся кольцами, целуемся, я беру тебя на руки и… Занавес! Все выметаются к чёрту, на хрен. У нас первая брачная ночь, детка! — а это снова шепчет в ухо. — Лёлька, я тебя люблю.
— А дальше, Рома? Продолжай! — похоже, я заслушалась, но не поддавшись сладкому гипнозу, отмираю и отстраняюсь, убирая от его снующих всюду губ левое плечо.
— Это всё.
Отталкиваю кулачком, прикладывая мягкой силой грудь, а он всем телом нагло напирает:
— На нас люди смотрят.
— Какие люди? Здесь же никого.
